Несколько отклоняясь от основной нити своего повествования, замечу, что все чаще люди задумываются: не назрел ли синтез двух систем познания, религиозной и научной? Хотя я не стал бы разделять религиозное и научное мировоззрения, а взял бы шире — логическое, в том числе и научное, и внелогическое, куда входит не только религия, но и искусство: разные грани мировоззрения. Если рассуждать грубо, очень грубо, то можно сказать, что они не зависят друг от друга. Одна половина мозга занимается логической частью познания, другая — внелогической. Это даже в какой-то мере разделено физиологически, на левое и правое полушария. Одно отвечает за логические знания, в том числе за науку, и речь, и так далее, другое занимается внелогическим познанием мира, там сосредоточены чувство красоты, поэзия, религия… Это очень грубая схема. Мне не хотелось бы так препарировать человека: вот левое, вот правое, и они совершенно не связаны. На самом деле человек — это некое единство, и ему свойственно целостное понимание мира. Обе части одинаково важны, одинаково, если можно так выразиться, дополняют друг друга.
Размышлениями над «геном религиозности» я занялся лет десять-пятнадцать тому назад, поскольку был явным антиатеистом, имея в виду атеизм советского типа, и проповедовал православную религию, что в те времена считалось несусветной наглостью. Мои лекции старались послушать не только студенты, что вполне естественно, но и преподаватели, и люди, близко связанные с искусством и православием. Аудитория заполнялась настолько, что многие сидели на лестницах и ступеньках.
Не знаю, владею ли я необходимый даром, чтобы держать в напряжении подобную разношерстную публику, но очевидцы утверждали, что было интересно всем. Без ложной скромности скажу, что могу построить лекцию без всякого занудства, свободно, импровизированно, без конспектов и шпаргалок, и в той стилистике, которая близка молодежи. Это были не сухие тезисы важного академика, выставляющего свое «я», а информация их ровесника по системе мышления, своего в доску, как бы выразились студенты, который читает понятно и на грани дозволенного риска для того времени. Иконы и как их понимать или рассуждения о «гене религиозности» в семидесятые годы, да и позже, были темой опасной, запрещенной, поэтому и приходило много народу. Сама лекция занимала час-полтора, а потом задавали уйму вопросов, иногда ответы на них занимали такое же время, что и сама лекция.
Работая в фирме Королева, я, конечно, не мог говорить каждому встречному-поперечному, что с отношением к религии у нас не все в порядке, но в тот момент уже все-таки стал «открываться», и это сходило мне с рук благодаря своеобразной форме изложения. Разумеется, приходилось прибегать к эзопову языку, но помню, что после моих лекций ко мне пришел один коллега и заявил: «Я решил креститься!» Он таким образом пошутил, давая мне понять, что направленность моих рассуждений ведет его прямиком в церковь.
Кое-какие лекции я читал и на фирме, но основной цикл, как я уже сказал, был прочитай в Долгопрудном, на физтехе. Я испытывал внутреннее давление, потребность в этой работе: во-первых, мне нравился сам процесс преподавания, я не сопротивлялся, а даже радовался возможности высказаться; а во-вторых, почему, собственно, мне не высказать то, что я на самом деле думаю? Я обратил внимание, что мнение одного человека всегда интересно другим людям, пусть даже они с ним и не согласны; важно, чтобы это было мнение не дилетанта.
Почему, спрашивается, в Долгопрудный из Москвы приезжали совершенно незнакомые мне люди, и я с удивлением наблюдал, как после лекции они бегут на электричку в Москву; значит, они специально ехали за город, чтобы меня послушать, причем ездили регулярно, ведь после цикла «Иконы» я читал лекции и на другие темы. Мне думается, что дело заключалось в подходе: я брал такую тему, которая позволяла мне внутри нее «растекаться мыслию по древу». Например, говоря о богословии и иконопочитании, я читал соответствующие разделы курса как верующий верующим, а не как лектор слушателям. Это оттенки, но они имеют очень важное значение. У меня была внутренняя потребность высказаться, у аудитории была внутренняя потребность услышать что-то, подтверждающее ее догадки.
Читал я по возможности нейтрально, чтобы неверующие понимали мои лекции как изложение некоторых необычных теорий, а верующие не испытывали ни в какой момент отрицательных эмоций. И хотя я начал с икон, естественно, все сводилось к богословию. Это не значит, что я пытался, например, комментировать Евангелие от Матфея, и не потому, что мне этого не хотелось, а потому, что его столько раз комментировали и столько раз анализировали с разных точек зрения, что добавить мне было нечего. А если нечего добавить, к чему понапрасну пыхтеть? Я знал, что Евангелие уже комментировали такие люди, что не мне лезть в это дело с моими жалкими познаниями в этой области.
Самое смешное, что один корреспондент как-то спросил меня, не боялся ли я, в некотором смысле религиозный человек, запускать космические приборы «туда», к Богу, как он выразился. Нет, не боялся. Потому что Бог не «там»; с точки зрения геометрии, математики считается, что Бог находится в четвертом измерении. У нас три измерения: вперед—назад, влево-вправо, и вверх—вниз, не так ли? Но, видимо, существует четвертое измерение, перпендикулярное к ним, которое представить себе нельзя, но если его ввести — а это единственный выход, — тогда все объясняется очень просто и хорошо.
В семидесятые годы мы с женой часто ездили по стране, посещали храмы, особенно в отпускное время. Однажды в Волоколамске к нам подошел священник, желая что-то объяснить. Он очень удивился, когда я ему сказал, что в иконостасе у них непорядок, что эта икона должна быть в этом ряду, а та — в том, поэтому надо поправить. Если уж я чем-нибудь интересуюсь, то дохожу до самой сути, читаю все, что по данному вопросу можно достать, а в то время я получал литературу в Духовной академии, работая над книгами, посвященными иконам. Не вижу в этом ничего особенного, потому что так работая всю жизнь, и то, чем я занимался всю жизнь, состоялось, конечно, с некоторыми оговорками. В принципе состоялось. Потому что, как я уже говорил, мне редкостно везло в жизни. Повезло и в науке, и в преподавательской деятельности. Это большое везение — передавать кому-то свои знания. Тем более в России, где система образования много выше, чем в других странах, на несколько голов выше…
Свободное копирование
