«Сказка — ложь, да в ней намек…»
Сколько лет с тех пор прошло! И до чего же все эти подробности запечатлелись в памяти!
1640 вскрытий! 1640 трупов прошли через мои руки. И все-таки, а tout prendre[1], именно этот год с небольшим, что я проработала в морге, был, повторяю, самым беззаботным, самым, я бы сказала, человечным из всех лет неволи.
Может быть, я — чудовище? Не думаю. Скорее всего, причины подобной аномалии были таковы: во-первых, в морге я видела результат, когда сами страдания были уже позади (вроде разницы между событием и описанием события); во-вторых, ничто там не напоминало, ежедневно и ежечасно, что я раб. И еще (а это главное): там господствовало равенство.
Как-то слышала я одну такую эстонскую побасенку. Однажды лютой зимой какой-то Воробей так продрог, что свалился на дорогу и совсем было замерз, да проходившая мимо лошадь подняла хвост и… Так или иначе, очутившись в теплом навозе, Воробей отогрелся и сразу же принялся чирикать: «Жив-жив!» Проходившая мимо Кошка услышала и съела Воробья.
Мораль сей песни такова: коль попал в г… и тебе там тепло, то сиди и не чирикай!
Глупо? Может быть. Но в г… или не в г…, я никогда не могла не «чирикать», хотя давно уже заметила, что вокруг сколько угодно кровожадных Кошек и Хорьков.
Можно ли поставить знак равенства между двумя понятиями: «сказать ложь» и «умолчать правду»?
По-моему, можно. Второе, впрочем, благовиднее. Только для меня и то и другое неприемлемо.
Свободное копирование
