Завтракали всей семьёй, отец, два сына и сестрёнка подросток. Это было редкое единение семьи и счастливое время провождения. На столе было много еды вкусной и сытной. А ведь не секрет, как отец рассказывает, что бывали дни, когда в доме не было ни крошки хлеба, ни зёрнышка злака. Хорошо когда это случалось летом, то можно было использовать подножный корм, а если зима, то всё считай конец всему. Вот вы, люди, живущие в третьем тысячелетии, читаете моё повествование и, возможно, думаете, что это он заладил: жирная еда, да ещё и больше. Мы, мол, сейчас думаем о том, как бы не набрать лишние килограммы своего веса, а автор всё говорит и говорит о жирной еде. И вы правы, будете, и я вас в этом понимаю совершенно и поддерживаю. Напрашивается вопрос: почему? «Да потому что я тоже живу в третьем тысячелетии, а на дворе сейчас июль 2013 год, в магазинах полно разных продуктов и я обеспеченный человек и могу себе позволить купить что захочу, но калорийную пищу я не покупаю по той же причине что и вы. Но я прожил длинную жизнь, и в ней было всякое, в том числе и голодание. Я это хорошо помню. В то полуголодное время было такое поверье, введенное в ранг закона. Если ты попал за стол, обильно уставленный едой, то наедайся, как говорится, до отвала. Притом старайся быстро и больше съедать жирной пищи такой, как сало, сливочное масло, жирное мясо, хлеб старайся есть белый, он более калорийный, потому что следующие дни ты, возможно, будешь голодать и не известно сколько их будет, таких дней. Давайте теперь вернёмся к нашей основной теме, рассказу о моём дяде Иване. Я уже писал, что Иван как неожиданно исчезал из дома, также неожиданно и появлялся. Но на этот раз всё было не так. «Как-то, в один из поздних вечеров, мы уже легли спать, — рассказывает отец, — к нам во двор заехали несколько всадников. Во дворе было слышно топот копыт лошадей и голоса людей. Послышался стук в окно. Иван выскочил из постели, схватил карабин и в сенцы». Отец подошёл к окну и спросил: «Кого надо?». Со двора послышался голос: «Ивана дома?» — «Дома», — ответил отец и пошёл открывать дверь. Она открывалась внутрь, и поэтому Иван оказывался за дверью. Я уже к этому времени зажёг каганец, и в хате стало светлее. В хату вошёл тато за ним два калмыка с карабинами за плечами, а сзади них шёл брат в нижнем белье и с карабином в руках, но они его не видели.
Гости осмотрелись в хате, кого надо не увидели и спрашивают: «А где Иван?» — «Здесь я», — отозвался брат за их спинами. Калмыки оглянулись и увидели Ивана, который стоял позади них с карабином наперевес. «Правильно, Ивана», — отозвался один из них, по-видимому, старший, — в нашем деле осторожность дороже всего». Затем они начали говорить на калмыцком языке, о чём они говорили, нам с отцом было не понятно. После разговора Иван быстро оделся, карабин в руки, а отцу сказал: «Я поехал». И ушёл из хаты. Вскоре во дворе послышался топот копыт и затем всё затихло. На этот раз он вернулся довольно быстро, на второй день. Что удивительно, он приехал не один, а с калмыком, который управлял телегой, запряженной парой лошадей. Но нас удивили не калмык на телеге, а то, что было к ней привязано, а именно корова и бычок-одногодок. Иван ехал на своей Гнедой и сопровождал эту кавалькаду. Заехали во двор, Иван не слова не говоря соскочил с кобылы, отвязал корову от телеги и увёл её в сарай. То же самое он проделал и с бычком. После этого он калмыка с телегой куда-то отправил, сам подошёл к нам и коротко сказал: «Корова дойная, так что имейте в виду». Сел на лошадь и ускакал. Отец глядя в след быстро удаляющемуся всаднику сказал: «Чувствует моё сердце, что всё это плохо кончится». Затем мы с отцом занесли в хату вещи, привезённые на телеге, и начали разбираться в них. Наше внимание привлёк большой холщовый мешок, и мы сразу принялись за него. Развязав его, мы вытряхнули из него содержимое. Увидев, то, что там было, мы сильно удивились. На полати упали свертки ткани, разных цветов и размеров, а по краям ткань была обшита золотистыми верёвочками и даже с кисточками. «Что же это за материал такой?» — рассуждали мы с отцом, но, так ничего не придумав, решили дождаться приезда Ивана. Снова затолкали всё в мешок и поставили его в угол хаты, мол, Иван приедет и разберётся. Весь остаток дня тато был молчалив, и задумчив, его не покидало чувство опасности, которое, по его мнению, грозило семье. Иван вернулся быстро, уже на второй день. Дело было уже поздно вечером, мы отцом закончили убираться во дворе и собрались заходить в хату, как вдруг, словно ветер, влетел во двор на вороном жеребце Иван. От удивления мы раскрыли рты и не знали, что подумать, а тем более говорить. После того как Иван спешился, отвёл коня в сарай. Когда он подошёл к нам, отец только и мог вымолвить: «А где же Гнедая?» — «Нет Гнедой, поменял я её вот на этого красавца», — весело ответил Иван. Пока отец доил корову, а мы с братом убирались по двору, никто, ничего не говорил, все молча занимались своим делом. Я, как младший, тоже молчал, хотя это меня тяготило. Всё так и катилось, пока не стало совсем темно. И за ужином все молча ели. Наконец, Иван не выдержал и спросил у отца: «Тато, а что это вы сегодня всё молчите и молчите, случилось что такое, чего я не знаю?» Отец немного повременил, как-будто обдумывая что сказать, затем ответил: «Знаешь, сыну, что я тебе на это скажу, страшного пока ничего не случилось, но уже что-то происходит такое, которого раньше не было». — «А что именно?» — «Ну как что, вот смотри ты раньше уезжал на два-три дня, что-то где-то зарабатывал, привозил домой, но это было по мелочи, а теперь что?» — «А что теперь?» — спросил Иван. — «Как что? — начал горячиться отец, — А корова? А телок? А вот это?» И он показал на мешок, который стоял в углу. «Посмотрел на всё то, что ты привёз, и мне сделалось страшно и за тебя, и за них», — показал рукой на нас с Саней. Ефим Васильевич остановился, уставился взглядом на сына и ждал от него ответа. Иван немного помолчал, затем сказал: «То, что я привёз, пусть вас не волнует, я никого не ограбил, тем более не убил. Всё это мне люди отдали даром, в знак благодарности. При этих словах Ивана, отца словно подбросило на скамейке и, горячась, он сказал: «Как так дали, вот так просто взяли и дали добро, которое наживали годами, да я ни за что не поверю», — гневно закончил он. На что Иван спокойно ответил: «Это вы сейчас не верите, потому что вас это пока не касается, вы здесь сидите в глуши и ничего не знаете, а вокруг война, так называемая Революция, вокруг убивают, грабят. Ведь теперь всё это делается по закону. Атаман большевиков так и объявил, «Грабь награбленное, убивайте офицеров, попов и богатеев». Но богатые люди не хотят, чтобы убили их и их семьи, и это естественно. Вот они, не дожидаясь этого страшного дня, уезжают к морю в город Новороссийск, чтобы на корабле уплыть за границу. А уезжают они налегке, берут с собой только ценные вещи, такие как деньги, золото и прочие. Ну, не погонят же они за собой скотину. Даже если бы они хотели это сделать, то им всё равно не догнать её до Новороссийска, ведь туда, как ни как, полтыщи километров. Они со всеми пожитками и скотом туда будут добираться не менее месяца, а за это время их догонят не только белые, но красные, которые сидят у белых на пятках. И те, кого это касается, всё это знают и делают вывод такой. Лучше я все нажитое раздам, брошу, но сам останусь живым. Понимаете, люди выбирают жизнь и это правильно. Вот и я от них привёз кое-что. Понимаете, тато, вот всё что я привёз, это для вас добро, а для них барахло, вот и делайте вывод. И поймите, то, что я привёз, я не просто взял, я это заработал. Мы, со своим отрядом, уезжающих людей сопровождаем по калмыцким степям до Александровки, а там начинаются казачьи станицы, и такого бандитизма нет, как в наших краях. В наших степях сейчас бродят группы разных людей, которые отбились от белой или красной армии, а кушать, как вы знаете, всем хочется, вот они, и промышляют, кто как может».
Иван от такой длинной речи устал, откинулся спиной на стену хаты и замолчал. В этот вечер больше не о чём не говорили, перекрестившись, легли спать. Но самое интересное было утром. Я проснулся, когда солнце уже поднялось, выхожу во двор и что же я вижу. Мой брат Иван моет своего вороного коня, на котором он вчера приехал, только теперь этот вороной на половину серый. От удивления я не мог вымолвить ни слова, только стоял возле коня и молча рассматривал его. «Что, братишка, не узнаёшь?» — «Нет, — говорю, — не узнаю» — «Вот и отец не признал вчерашнего вороного. Но это и хорошо, так и задумано было, иначе ни как бы я с ним, прорвался через Сальские степи?» — «Иван, — обратился я брату, а чем ты его намазал?» — «Я его не намазал, я его покрасил сажей, которую развёл в кобыльем молоке». Когда лошадь была отмыта, то это был настоящий красавец, высокий, статный, серого цвета в яблоках. Мне очень хотелось узнать, как он добыл такого красавца, но тато опередил меня. За ужином отец спросил у Ивана: «А этого жеребца тебе тоже подарили? Если подарили, то зачем ты его красил?» — «Конь, тато, это особый случай, он сам ко мне в руки прибежал. Гнедую свою, я и не думал менять, она меня вполне устраивала, но так получилось, что я его увидел и всё, он меня околдовал. Ну, люблю я вот таких красавцев и ничего с собой поделать не могу, а тут он сам прибежал, как бы говоря, бери меня я твой, ну как тут устоишь? А если рассказывать всё, то разговор получится длинным, а вот, если вкратце, то скажу».
И тут Иван нам поведал, как они сопровождали барина — господина, который с семьёй уезжал навсегда из России. Ехали через калмыцкие степи, там выбрали глубокую балку, чтобы заночевать. Я ещё подумал, говорит Иван, место хорошее, балка нас скрывает от посторонних глаз, да и трава зелёная прекрасный корм для лошадей. Лошадей выпрягли, стреножили и отпустили пастись, развели небольшой костёр из кизяков, благо их тут было в избытке и стали готовить ужин. Господа со своими слугами готовились к ужину отдельно, мы своим отрядом из восьми человек отдельно.
Всё было тихо, мирно, я уже уплетал кашу, приготовленную со шкварками, и вдруг моя Гнедая заржала. Это тревожный сигнал, значит кто-то чужой появился, ни с того ни с сего лошадь ржать не будет. Мы всполошились, карабины в руки и, по заранее отработанной схеме, бросились по своим местам. Господа тоже оживились, стали прятаться кто куда: кто за телегу, кто под телегу. Пока мы занимали свои позиции, я снова услышал ржание Гнедой. Я оглянулся на неё, она смотрела в мою сторону, высоко подняв голову. Так, думаю, значит, угроза идёт с моей стороны. Я ещё поднимался на бруствер балки, как услышал снова ржание, но уже не моей кобылы, а другой, такой сильный сочный баритон. Я сразу понял, что это жеребец, моя кобыла как раз нуждалась в ухажёре. Я приподнял голову из травы и увидел коня, серого, высокого, в нем так и чувствовалась его мощь. Он скакал галопом на зов моей Гнедой, высоко задрав голову и хвост, предчувствуя незабываемую встречу со своей невестой.
Спускаясь вниз по склону к лошадям, я принял решение, что этот жеребец будет моим. В тот момент, когда влюблённые гарцевали, друг около друга я выбрал момент и схватил «жениха» за недоуздок, который был надет на нём. Всё остальное, как говорится, было делом техники.
Я хотел уехать домой в ночь, но друзья-товарищи меня не отпускали, сказали: «Уедешь рано утром, а ночью надо охранять господ». Ночью я всё думал, откуда же взялся этот жеребец, не мог же он один гулять по степи. «Да ладно, что думать? — решил я, — Утром разберёмся». Рано утром, прежде чем сесть в седло, с конём ещё пришлось повозиться. Жеребец-то был гораздо крупнее моей кобылы, и её сбруя на него не подходила, спасибо — выручили товарищи по ремеслу, подобрали всё необходимое из своих запасов. Кобылу я оставил в обозе, а сам, воспользовавшись ранним утром, поскакал на жеребце в сторону нашего хутора. Проехав с километр, в стороне я увидел небольшой табун, десятка два лошадей, которые паслись по холодку. «А, так вот ты откуда, красавец», — подумал я, но теперь они пусть живут без тебя. Ещё ночью я составил план, как буду добираться до дома, расстояние-то не близкое. По моим расчётам, ранним утром я должен добраться до моих знакомых кочевых калмыков, которые пасли скот и жили в юртах в степи, а там, я думал, сделаю коню другую масть, и тогда мы с ним спокойно доедем до дома. Ведь жеребца будут искать белой масти, а я еду на чёрном коне, и на нас никто не обратит внимание. Всё так и сделал. Конь объезженный, легко шёл под седлом. В определённый момент я уже был недалеко от юрт. В наше неспокойное время, одинокий всадник в степи, было редкое зрелище, в основном всадники ездили группами. И поэтому люди, увидев меня, всполошились — их пугает неизвестность, ведь там может быть друг, а может и враг. Так что такие моменты всегда тревожны. К стойбищу я подъезжал шагом, расстояние преодолели не малое и конь устал. Ещё издали я увидел, что у одной из юрт собрались, люди, с десяток, а может и больше, в основном женщины, дети и старики, мужчины-пастухи, в это время находились в степи со скотом. Подъезжая к ним, я услышал их возбуждённые разговоры. Они говорили одно и тоже, сначала на калмыцком языке, а затем и на русском: «Ивана приехал, Ивана приехал». Узнали, подумал я, это хорошо. Спешившись, я со всеми поздоровался, а кого хорошо знаю того и приобнял. Покурили, поговорили, как бы сейчас сказали о политике, о белых, о красных, затем я их попросил дать мне молоко, а я им за это дам хлеба и вяленого мяса. Обмен произвели, дети, и женщины собрали сажу с казанов и чугунов, развели её в молоке, и я принялся за дело. Ну, а что было потом, вы уже знаете».
Так закончил свой рассказ Иван. За столом молчали, переваривая услышанное. Рассказом Ивана отец как бы остался доволен, по крайней мере, явного недовольства не проявлял. После этого случая брат из дома никуда не уезжал, днем занимался по хозяйству, а вечером садился на коня и в степь, как он говорил. «Размять жеребца, чтобы не застаивался».
Свободное копирование
