Я с тяжелым сердцем и беспокойством о моих близких уехала в Александровку. Я знала, что Домну я не увижу: она умерла весной от тифа. Но дядя Сергей тоже звал меня еще зимой, и я поехала. Еду не знакомым трактом на Монголию, а дорогой через Сростки на Шульгин лог. Две паромные переправы - одна в Сростках, другая в Чергачаке-Майме. Улалу я как-то не запомнила, и с кем я ехала оттуда в Александровку - тоже.
Я в Александровке. Это сельцо сравнительно старинное, на пути из Улалыц в Чемал. Там живет мой дед по отцу Яков Игнатьевич Кумандин, моя бабушка Евдокия Игнатьевна, с ними дочь Мария (моя тетка лет 25). В ограде в избушке живет семья дяди Сергея - тетя Саша и мой двоюродный брат Володя.
Дед живет в пятистенном доме (комната, кухня, глухие сени с кладовой), но во дворе рядом с амбаром и амбарушкой стоит самая настоящая алтайская юрта. Огорожен загон для скота, а внизу под горкой гремит по камням речка. Вот таково подворье моего деда. Бабушка приземистая, полная, с широким узкоглазым лицом встретила меня приветливо. Дед сидел в горнице на высокой деревянной кровати (по-крестьянски наглухо прикрепленной к стене) и курил трубку. Когда я с бабушкой зашла к нему поздороваться, он вынул трубку изо рта и, холодно глядя на меня, сказал: "Сачем приекала?". Хотя бабушка предварительно по-алтайски представила меня ему. Он опять взял трубку в рот и, уже не глядя больше на меня, начал курить. Я была обескуражена. Вот так дед! Вот так встреча с папиной родней! Когда мы с бабушкой вышли в кухню, она, заметив, что я расстроена такой встречей, сочувственно и с досадой на деда с алтайским акцентом сказала мне: "Плюнь ты на этого старого дурака и не расстраивайся. Я рада тебе, погости у нас". Она поставила самовар, сварила яиц, принесла сметаны, приготовленной по-алтайски, нарезала шанег и стала угощать меня с дороги. Потом пришла тетка Мария - молодая, похожая на бабушку. Она по-русски говорила хорошо. Напившись чаю, я пошла в избу во дворе знакомиться с тетей Сашей и братом Володей.
Ну, там мне прием был совсем иной: родственный, радостный. На сердце у меня отлегло. Когда я рассказала им, как меня встретил дед, они сразу предложили мне: "Да ты переходи к нам, место тебе найдется, и мы оба рады тебе от души." Я сказала бабушке, что меня пригласила гостить тетя Саша и я перехожу к ним. Бабушка расстроилась и начала (вполголоса) ругать деда: "Вот старый дурак, совсем одурел на старости лет. Так встретил дочку Луки, жадная душа!". Ну и еще что-то она говорила по-алтайски (погромче), что я не поняла, так как почти не знала алтайского языка.
Погостила у Кумандиных я недолго. За это время мы подружились с Володей, моим двоюродным братом. Было ему лет 17. Мы трое: тетя Саша, я и Володя ездили убирать сено. С косогоров гребли его вниз и там копнили. У них две лошади. На одной ехала тетя Саша, а на другой мы с Володей, он в седле, а я, как средневековая всадница, сидела сзади него на крупе коня, спустив ноги в одну сторону и держась за брата одной рукой. Я заметила, что в этом возрасте с двоюродными братьями создаются какие-то особые отношения: они и не родные, и не чужие, но между ними возникает особый интерес друг к другу. Это приходилось наблюдать и в Мысах в отношениях Кости и Жени Двинянинова с Агнией и Тоней Смирновыми.
Многое у Кумандиных для меня ново и странно. Дяди Сергея нет дома, так же, как и мужа тетки Марии (ей лет 24 - 25). Они в "бегах", то есть живут и скрываются где-то в горах. Бежали же в горы они тогда, когда пришли роговцы и в первую очередь в Александровке забрали священника, увели за поскотину и там его зарубили. Дядя Сергей был учитель и побоялся, что и его ждет та же участь, и он скрылся. Муж же Марии и многие другие алтайцы в селе тоже подальше от греха попрятались.
Деда роговцы не тронули, только один из партизан стянул с него пимы, сказав: "Тебе, старик, на кровати они не нужны, а мне в стужу пригодятся". Дед потом плевался, когда мне бабушка рассказывала о событиях тех дней.
В амбаре у них стояла высокая долбленая из цельного дерева кадка. Внутри она вся продымлена. В нее каждый вечер выливали весь удой молока. Внизу в кадке была особая закваска. Сверху кадка была закрыта деревянной крышкой с узким круглым отверстием посредине. Сквозь отверстие была продета хорошо очищенная палка, на конце которой была прикреплена круглая дощечка. Этой палкой взбалтывалось заквашенное молоко перед употреблением. Так готовился традиционный любимый алтайский напиток ЧЕГЕНЬ. Мне он очень нравился. Кислый и острый на вкус, с легким привкусом дыма. Из этого напитка бабушка потом в юрте на огне гнала АРАКУ (молочную водку), а образовавшийся творог убирали в мешок и клали на него пресс. Спрессованный творог резали на кружки и клали на решетку, подвешенную над костром. Кружки эти покрывались дымной корочкой. Так приготовлялся КУРУТ - древняя основная пища алтайцев. Ну, а араку они пили подогретую. У бабушки в печке стоял чайник с аракой, и дед, сидя на кровати, каждый день потягивал эту водку.
Жизнь Кумандиных была переплетена и алтайскими, и русскими привычками. Как-то бабушка послала меня зачем-то в амбар. Зашла я туда, смотрю, а наверху на протянутых жердях стоит самый натуральный гроб. Я пулей вылетела из амбара и побежала к тете Саше в избу. Та испугалась, увидев мое искаженное ужасом лицо. "Что случилось?" - испуганно спросила она. Я села и пролепетала: "Гроб". "Господи!"- воскликнула тетя Саша, - "этот старик кого-нибудь уморит со страха". И она рассказала мне, что дед, подражая какому-то святому, уже лет пять как смастерил себе гроб и поставил его в амбаре.
Позднее в дневнике деда (маминого отца) я прочитала неприязненные строки о своем будущем деде Якове Кумандине. "Был у меня Яков Кумандин, спрашивал - нельзя ли ему перевестись учителем в Чергушку, хотя этот "учитель" знал в арифметике только сложение и вычитание, но важности в нем премного. И все призывает в разговоре Бога. Нахватался этого у монахов-то". В общем, дед Кумандин мне ужасно не понравился, и память о нем у меня осталась плохая.
Зато милая бабушка Авдотья Ивановна оставила своей ласковостью добрую память о себе. Вспоминаю приезд моих теток (сестры отца). Как-то собрались они все вместе у бабушки. Приехали тети Анна, Варя и Катя. Мария жила со стариками. Наготовила бабушка араки, и вместе с дочками они все крепко гульнули. Только русская тетя Саша да я не участвовали в этом веселье. Запели алтайские песни. Дочери пошли плясать, а бабушка за неимением другого музыкального инструмента, начала бить в заслонку. Так они, подвыпившие, веселились, а мне это веселье казалось диким и странным. Совсем другой, чуждый мне мир.
Коров у Кумандиных было много. Все алтайцы стремились иметь побольше скота (в нем их богатство). Доили коров по-алтайски, то есть сначала к корове подпускали теленка, а когда он начинал сосать, его оттаскивали за загородку и начинали доить корову. Этот способ был очень канительный и занимал больше времени, чем русский способ дойки.
Не понравилась мне тетка Мария и, главным образом, из-за того, что прочитала мой дневник, да еще оставила в нем грязный след своей души, написав мне гадость. Я в гневе и обиде разорвала этот дневник и не стала его потом вести, чтоб "всякие" не плевали мне в душу, узнав про мои думы и тайны.
И я засобиралась домой, хватит, познакомилась с новыми родными!
Радостным для меня было общение с бабушкой, тетей Сашей и особенно с Володей. Милый, простой, ласковый юноша. Тетя Саша договорилась со своим зятем Илларионом, и он отвез меня из Александровки домой в Бийск. Я только сожалела, что не повидалась с дядей Сергеем, который так звал меня на Алтай и о котором мама отзывалась хорошо.
Свободное копирование
