Была еще со мной одна беда. Событие это произошло летом 1909 года. Летом я больше всего проводила время с Алешей. Они бегали с Андреем Санюшкиным, стреляли из самодельных луков, щелкали тоже самодельными длинными бичами, играли в кони, ездили на покос", который был у них на лугу за двором Санюшки. Строили пасеки с шалашом и маленькими колодцами, точными копиями с больших колодок. И во всех их играх участвовала и я. Наверное, я была нелегкой нагрузкой для Алексея: бегали-то они быстро, а я отставала. В общем, для Алексея я была большой обузой. Но добрый брат мой не сердился, а терпеливо оберегал меня. Раз под вечер вздумал Алеша сделать новый бич. Под крышей в хозяйственном дворе стоял верстак и там же был топор. Алексей мастерил свою поделку, а я, как всегда, вертелась возле него. Уже смеркалось. Положил он веревку на верстак и решил разрубить ее топором, а я в это время протянула левую руку за веревкой. Алеша вместо веревки попал топором мне по руке и рассек мне ее от безымянного пальца до большого. К счастью, он целился на веревку и поэтому удар был небольшой силы. Сухожилия и кости остались целы. С отчаянным воплем я кинулась в дом. Алексей за мной. Из дома все выскочили на крыльцо. Я бегу, а за мной остается кровавый след. Схватили меня и внесли в дом. Стали рассматривать руку. Сквозь слезы я увидела Алексея. Он стоял у косяка входной двери, и лицо его было белым, как бумага. Дядя послал его за Алексеем Власичем (фельдшером). Мальчик умчался. Через 15 минут Власич был у нас. Он осмотрел руку, успокоил всех, что рука не искалечена, промыл рану, посыпал ксероформом и забинтовал. Слово "ксероформ", вид его (желтый порошок) и запах очень резкий я запомнила навсегда. Потом долго мне Власич делал перевязки, которые были очень мучительны. Я не соглашалась на эти перевязки, плакала и меня подкупали на них арбузами. Дело это было в августе. У нас со степи привезли арбузы. И вот за большой кусок арбуза я терпела эти адские перевязки.
И еще у меня было одно тяжелое испытание. Собрались дядя с тетей Финой в гости в Черный Ануй и взяли меня с собой. Перед поездкой кто-то (не помню кто) сказал мне, что у меня есть другая мать в Черном Ануе. Это известие меня поразило. Как?! Мой папа и моя мама не моя, а где-то есть Черноануйская мать?! Хорошо помню то смятение и тоску, которые пережила я. С этой минуты у меня все время было тревожно на душе. Я не хотела ехать в Черный Ануй, боялась, что меня оставят у "той" матери.
Как мы ехали, я не помню, в Черном Ануе мы заехали к Борисовым. В их доме я запомнила только одну веранду. И вот я с тетей Финой в гостях у Черноануйской матери. Эта мать тоненькая и совсем молодая. Мне это не нравится. Ха, какая это мать! Вот тетя Фина - мать, полная и не такая молодая. Запомнила мамин домик. Пятистенный, то есть комната и кухня. Сени. В комнате кровать с подзором, белой жести сундук, покрытый домотканым ковриком. В простенке стол, покрытый скатертью, на окнах цветы. Пили чай. Я все время держалась за тетю Фину и все время боялась, как бы меня совсем не оставили у "этой" матери.
Бедная мама! Как, наверное, тяжело было ей смотреть на меня и чувствовать то отчуждение, которое выражалось всем моим поведением! Безмятежность в моей жизни кончилась. Я не могла примириться с появлением Черноануйской матери и все время боялась, что меня отдадут ей.
Свободное копирование
