Ниной меня назвать пожелал отец. О времени в Усть-Кане я знаю только по рассказам. Мама говорила, что была я толстенькая девочка. К детям была взята няня-немка. Нечто вроде бонны. Кроме няни была еще кухарка и работник. Родители завели хозяйство - были коровы, куры, овцы и пара лошадей. Лошади ходили и под седлом и в упряжке. Папе по своим миссионерским делам часто приходилось ездить по калмыкам. Он ездил верхом, да и все на Алтае ездили верхами. У каждого в семье была верховая лошадь. Женщины гарцевали на лошадях. Бывало, смотришь, летят калмычки верхами, иногда пьяные, так и валятся из седла то в одну сторону, то в другую, но никогда не упадут. Наши женщины все вплоть до тети Фины хорошо ездили верхом и любили верховую езду (а тетя Фина была довольно грузная женщина).
Когда я была маленькая, я страстно мечтала ездить верхом. Калмыцкие дети с 4-5 лет садились на коня. Но нам, конечно, не разрешалось это, и так хотелось поскорее вырасти, а дядя Володя утешал меня: "Вот подрастешь, купим тебе коня, красивое седло, расшитый потник, наборную уздечку". Но увы! Так эта мечта и не сбылась. Исполнилось мне 10 лет, а моего дорогого крестного отца не было в живых. Когда мне было 10 лет, мы с мамой жили у отца Тимофея в Мыюте, Костя с ребятами поехали верхами в горы по малину. Как я ни умоляла, мама ни за что не отпустила меня ехать верхом, и, глотая слезы, я смотрела с крыльца, как эти счастливчики пылили по дороге вверх по Мыюте.
Из рассказов о моем детстве в Усть-Кане запомнились два-три. Как-то приехала к маме гостить Олимпиада. Косте было тогда около 4-х лет, мне года 1,5. У Лины был старший сын Женя, очень красивый и бойкий мальчик. Бойкостью отличался и мой братец. Хлопот с ними было много, а главное, они все время рвались через калитку на Чарыш. Нужны были за ними глаза да глазыньки. И вдруг в один прекрасный день потеряли меня. Кричали, искали, мама в слезы: "Бедная моя дочка, наверное, утонула в Чарыше!" Наконец, заглянули в баню и видят такую картину: я в платье, в туфлях и в чулочках, ну, в общем, в полном облачении, сижу в банном котле и поливаю себе на голову, а котел вмазан высоко. Кости и Жени след простыл, они запрятались. Тогда всем стало понятно, что эти архаровцы посадили меня в котел, а сами убежали. Второй случай: сижу я у арыка, Костя гоняется за цыплятами и, поймав цыпленка, подает мне. Я давлю цыпленка и бросаю в арык. Так я погубила 2-х цыплят. К счастью, эта жестокая игра была вскоре замечена, и мы были наказаны.
Папа в своем кабинете писал годовой отчет. Переписывал его начисто (набело), а мы с Костей бегали. Я, конечно, как его хвостик. И вот Костя подбежит к отцу, толкнет его и говорит: "Дай пятитку!" И так несколько раз. И я, конечно, за ним тоже что-то лопочу вроде этого. Бегал, бегал Костя и, наконец, толкнул папу под руку. Целый лист отчета был испорчен. Разгневанный отец встал и стал снимать с себя ремень. Мы, конечно, посыпали горохом из комнаты. Костя куда-то запрятался, а я забежала за дверь и встала там. Отец взглянул, и весь гнев его пропал: из-под двери виднелись две ножки в туфельках. В это время зашла в комнату мама, а отец ей по-алтайски сказал, показывая глазами на дверь: "Корзан! Корзан!" (т.е. "Смотри, смотри").
Усть-Кан был красивым и благодатным местом. Особенно все наши ценили его за то, что там родилась брусника. В Мыюте и Черном Ануе ее не было. И мама была счастлива одарить своих родных. Посылалась брусника бочонками.
Свободное копирование
