Одна жизнь - 113

  001_A_006_Deda Vova_2008_06_21 (9-22)

  Вот, вспомнил тут же. Только кончил - и сразу вспомнил одну историю. Когда наш старшина батареи ездил за продовольствием в тыл дивизии, он брал кого-то из ребят, двух человек из разных расчётов с собой - ну, в помощь, там: погрузить, разгрузить. Ездили на грузовике. Ну, и вот однажды - всего один раз мне пришлось ездить, всё-таки в основном брали подносчиков патронов, снарядов. Наводчиков и заряжающих старались не трогать, потому что мало ли чего - потом стрелять будет некому, в случае чего. Ну, тут меня, значит, он, и ещё одного парня из другого расчёта, забыл уже, кто это был. Ну, приехали мы туда: мы, конечно, ехали в кузове, старшина - в кабине с водителем. Машина была не батарейная... батарейская... - как правильно сказать? - а полковая. Значит, приехали мы на склад продовольственный, он, там пошёл оформлять продукты, а потом мы стали таскать из склада, таскать на грузовик там сухари, хлеб, концентрат - ну, в общем, продовольствие. И мы с этим парнем, когда кладовщик там на мин... куда-то отошёл, мы с ним украли банку американской колбасы. В банке этой было два килограмма колбасы - ни больше, ни меньше. Вкуснятина необычная! Баночка очень хитро таким ключиком открывалась, была высокая, квадратная, сечение квадратное - банка - высотой, наверное, сантиметров двадцать, если не больше. А вот, стороны были... ну, сантиметров двенадцать - в общем два килограмма там было колбасы, там было написано на английском языке: "2 kg" Это американская помощь была. И буханку чёрного хлеба, тоже двухкилограммовую. Значит, мы спрятали это в кузове под грузом. И старшина не видел, вообще никто не видел, кроме нас двоих. И, когда мы поехали обратно к себе - а это уже было темно, ночью - мы в кузове, пока ехали, сожрали и буханку хлеба целиком, и два килограмма колбасы, и банку эту только выбросили - всё съели, ничего не привезли, ни с кем не поделились. Вот, вдвоём сожрали всё это - настолько жрать хотелось. Хотя та норма, которая на фронте для бойца была - дома бы, вот с мамой, нам бы на двоих хватило, и не похудели бы. А там, ну что: утром - часов в шесть, и вечером - когда уже сумерки. А нам по восемнадцать лет, так что... Причём утром, как я рассказывал уже, всё съедали, чтобы ничего не оставалось, кроме табака - всё съедали, что утром принесли. Вечером уже без хлеба, иногда, когда были сухари - вот сухарь иногда оставляли. А вот, перед наступлением, оно началось... как мы считали, что это наступление, потом выяснилось - я уже рассказывал об этом - что это никакое не наступление - просто нас бросили не подготовив, чтобы мы просто задержали, чтобы не дали им уйти туда, под Курск, снять какие-то части. Так вот, выдали нам перед наступлением - вот, оно седьмого, по-моему, началось, по-моему, седьмого августа - вот как раз тот самый бой был, за который, как выяснилось, меня медалью "За отвагу" наградили, о чём я узнал в прошлом или в позапрошлом году - я вам читал эту бумагу, которую мне прислали из архива.

  Так вот... чего я хотел рассказать-то, Господи? А, выдали нам НЗ - неприкосновенный запас. Его строго нельзя было кушать. Он предназначался на экстренный какой-то случай. В этот самый НЗ входили гречневый концентрат - кубик такой - пара сухарей, по-моему, гороховый концентрат, чтобы можно было в воде развести такую болтушку, и кусок сырокопчёной колбасы. Этот кусок представлял из себя диаметром как большой палец руки и длиной сантиметров двадцать - вот такая колбаса была. Ей можно было гвозди забивать, её откусить было невозможно. Поэтому...

  Мы, конечно, всё сразу съели - весь этот НЗ, и не только мы - все. Значит, вот этим тесаком, кинжалом этим, штыком от СВТ - я рассказывал, который мы сохранили от СВТ, с большим трудом отрубали кусочек, конфетку, там сантиметр этой колбасы - и в рот её. И её сосали как конфету, потому что раскусить её было невозможно. И вот она во рту постепенно размягчалась, а мы наслаждались этим вкусом, слюна обильно выделялась со вкусом этой копчёной великолепной колбасы - и, значит, всё это мы сожрали, не дожидаясь, когда какие-то чрезвычайные обстоятельства появятся. Ну, что с нами делать? За это ничего с нами не могли делать.

  И вот ещё что я хочу рассказать, пока помню. Значит, несколько раз нас знакомили с приказами Верховного Главнокомандующего - Сталина. Тогда я не очень понимал, а сейчас я понимаю - это были людоедские приказы. Приведу два примера, а может быть, больше - пока два.

  Первый. Значит, в этом приказе говорилось о том, что в зимнее время очень много обморожений - так вот, по этому приказу с этими обморожениями надо было бороться. Как? А так: не обмораживаться, потому что обморожение считалось сознательным, как самострел, и судили, и под трибунал за обморожение. Вот, представляете себе? А если человек лежит в снегу в сорокаградусный мороз и обморозил себе пальцы на ногах? Какой ни тулуп, какой, там ни ватный костюм - попробуй полежи. Одно дело - двигаться, бегать, ходить, другое дело - лежать. Ну, мне, вот, повезло: мне не пришлось зимой воевать. Я воевал фактически апрель, май, июнь, июль и до двенадцатого августа, когда меня ранило - ну, четыре с половиной месяца. Всё это на лето пришлось, не пришлось мне воевать зимой. В распутицу, в апрель, вот, конец марта - апрель - мне пришлось, но это уже было совершенно не то, уже были плюсовые температуры. Вот такой приказ.

  Другой приказ - запрещающий бойцам, то есть солдатам, выносить раненых с поля боя. Вот, мы лежим рядом, вот, ранило моего соседа - он кровью истекает - значит, я мог только его перевязать, а выносить я не имел права. Это бы расценивалось как дезертирство. Выносить могли только санитары. А если их не было - значит человек мог и умереть, и умирали на поле боя раненые, которых можно было бы спасти. Вот такие воспоминания грустные... Ну, вот, теперь хватит на сегодня.