На уроках истории мы следовали за изменчивой генеральной линией партии. Отдельные исторические личности и целые народы возникали в нашем сознании то как герои и друзья, то как антигерои и враги. Что не успевали внушить в школе - доводили до нашего сознания в институте, это уже было “высшим образованием”. В конце тридцатых герои Гражданской войны исчезали со страниц учебников как враги народа. Некоторые уцелевшие позже возрождались героями Великой Отечественной. Китайцы, которые, как пелось в песне, были “братья навек”, становились врагами на какое-то время вместе со своим “великим кормчим” Мао. То же было с Иосифом Броз Тито, который из союзника и спасителя своего народа превратился в “кровавого палача Югославии”. Это немедленно нашло отражение в фильме “Югославская трагедия”. После смерти Сталина он опять стал нашим другом. Самого товарища Сталина хоронили в мавзолее, а три года спустя вынесли оттуда и перехоронили у Кремлевской стены. Не было такого генерального секретаря, всегда самого мудрого при жизни, память о котором исчезала со скандалом или беззвучно после его кончины или ухода от дел. Мы были свидетелями, как новый временщик лишал предшественника персональной пенсии, охраны, дачи, машины и, по возможности, места в истории. Дольше всех вне критики оставался Владимир Ильич, но наступила и его очередь.
С отголосками этих “исторических колебаний” я встретился значительно позже, работая в Калининградской областной больнице. Однажды, проходя по коридору больницы, - это было в 1958 году - я обратил внимание на человека в форме полковника морской авиации. Мое внимание привлек необычный орден, который висел на красной муаровой ленте, ожерельем охватывающей шею. Когда через некоторое время я поднялся к себе в нейрохирургическое отделение, его история болезни лежала на моем столе. Госпитализировали человека к нам в отделение временно, из-за отсутствия мест в хирургии. В диагнозе значилось: “Рак печени”. Во время обхода я подошел к его постели, поговорили на темы о здоровье. В конце беседы больной спросил у меня, не помешает ли ему его состояние добраться до Москвы. Заметив некоторое удивление, вызванное вопросом, он достал из тумбочки документ и протянул его мне: “Прочтите, я спрашиваю не из праздного любопытства”. И я прочел, что правительство Югославии награждает моего собеседника огромной, как мне тогда показалось , суммой. Если мне не изменяет память, она равнялась двумстам тысячам динар. Полковник рассказал, что он был членом экипажа самолета, который вывез Тито из немецкого окружения во время Второй Мировой войны. Все члены экипажа были награждены орденом “Народный герой Югославии” (кажется , он назывался так), который привлек мое внимание. В период “размолвки” с Тито вся команда легендарного самолета , кроме моего собеседника, отказалась от своих наград. Он же решил, что рисковал жизнью, выполняя задание командования и может остаться кавалером ордена вне зависимости от политической ситуации. В Белграде помнили об этом. В Москву хотел добраться, чтобы получить назначенную сумму. Он сознавал, что дни его сочтены и хотел оставить деньги сыну, а не отдавать на благотворительные цели, как ему настойчиво рекомендовали. Вскоре больной был переведен по назначению, в хирургию, и дальнейшей его судьбы я не знаю.
Примерно в то же время жители Калининграда наблюдали интересную метаморфозу. В центре города есть площадь Победы, бывшая “Адольф Гитлер плац”. Соответствовал этому названию и стоявший когда-то на площади прижизненный памятник фюреру. Когда мы прибыли в Калининград в 1956 году, от памятника сохранился только постамент. Но он не пустовал - на нем возвышалась трехметровая, я думаю, фигура Сталина. Наступила очередная осень, и памятник Сталину был обшит досками - складывалось впечатление, что намечается ремонт. Приближался первомайский праздник. Доски были сняты. К удивлению трудящихся на гитлеровском постаменте возвышалась теперь фигура Ленина... А предыдущий шедевр был вынесен ближе к окраине. Когда через несколько лет после этих событий я приехал в Калининград в командировку, не было его следов и на периферии города...
Уроки истории вели последовательно два преподавателя: Павел Васильевич ( в просторечии “Пашка”) и Зоя Михайловна, божий одуванчик, которая любила повторять: “Старого воробья на мякине не проведешь!”, за что и значилась в нашем лексиконе, как “Старый воробей”.
Павел Васильевич был еще и завучем, часто приходил на уроки ”подшофе”, но владел и собой, и классом. Уроки были довольно серыми. Его любимым “мусорным” словечком было слово “это”. Он вставлял его после каждых двух-трех смысловых слов. Мы развлекались - спорили, сколько раз за урок прозвучит “это”. А поспорив, с увлечением считали, так что уроки становились занимательными.
Зоя Михайловна любила рассказывать, как в студенческие годы она заработала деньги уроками и с подругами съездила на каникулы в Италию. Само собой разумеется, такое было возможно только до революции. Ее рассказ о встрече с Папой Римским, как она целовала ему руку - очень нам импонировал. Мы частенько просили повторить этот рассказ. В какой-то книге (кажется, “Кондуит и Швамбрания”) нашли одну дразнилку для Зои Михайловны. “Расскажите нам что-нибудь о римском императоре Нофелете”, - просили мы, прочтя задом наперед слово “телефон”. Зоя Михайловна смущалась, а нам, мерзавцам, было приятно, что она чего-то не знает... Впрочем, после минуты смущения она обычно говорила: “Старого воробья на мякине не проведешь!”
Свободное копирование
