В августе Сима уехала. Стало тоскливо. Начались дожди, слякоть. На фронте полное спокойствие. К Бжозовскому приехала жена Нина Каземировна - бывшая опереточная артистка, располневшая, немного увядшая, но веселая и остроумная. Стали собираться к ним в гости. Щербаков и Нина Каземировна острили и потешались над контроллером Канцелем, который мнил себя неотразимым мужчиной, посылал "роковые" взгляды Нине Каземировне, пытался петь баритоном, хотя слуха не имел. Она его беспощадно высмеивала.
А Щербаков, беседуя с Бжозовским, передразнивал его: так же шмыгал носом, поправлял pince-nez, жестикулировал. Это было небезопасно потому, что Бжозовский был очень самолюбив. Нина Каземировна все замечала и хохотала. Какого-то подхалима полковника из дружины военнопленных он вовлек в игры с сестрами и показывал нам, как тот стоит дураком среди молодых девчат.
Во все свои проказы он посвящал меня и доктора Якубовича.
Раз Нина Каземировна разыграла целый водевиль: обед с генералом.
В штаб корпуса поступил донос, что обозники продали бурятам лошадь на мясо, а сами сочинили акт, будто лошадь пала.
Разобрать дело на месте приехал какой-то тыловой генерал Николаев, толстый, неповоротливый, нудный, похожий на идола.
Бжозовский пригласил его на обед, а чтобы обед был немного торжественнее, пригласил меня и Якубовича.
Бжозовский ведет с ним скучный разговор, мы с доктором молчим, а в соседней комнате наряжается Нина Каземировна и напевает что-то из "Периколы".
- Кто это? - насторожился генерал. Одновременно он не может оторвать взгляд от закусок и бутылок, которые расставляет денщик.
- Это моя жена, Нина Каземировна, - скромно говорит Бжозовский.
Входит Нина Каземировна в светлом кисейном платье с голыми руками и шеей, с ангельским видом, глазки опущены.
- Вы счастливец полковник, что можете жить на фронте с женой, - говорит генерал.
Приглашают к столу. В конце стола хозяйка, справа генерал, слева муж, а дальше мы с доктором. Выпили по рюмке. Закусили. Генерал завязывает разговор с дамой:
- А Вы, Нина Каземировна, не скучаете здесь в глуши?
- Немного скучаю. - Сама глазки в потолок, мина постная. А когда генерал наклонился к тарелке, делает ему гримасу.
Мы с Якубовичем сохраняем серьезность, молчание. Выпили еще перед супом.
- А Вы, Нина Каземировна, поете?
- Пою, - и глазки к небу, а за спиной генерала показывает ему язык.
- К осени погода начала портиться.
- Да.
В таком духе беседа длится еще некоторое время. Потом в разговор решительно вступает муж, поворачивает на служебные темы. Генерал немного оживился, а от такого разговора с дамой он даже вспотел.
После чаю я попросил разрешения уехать. Вышел на крыльцо, чтобы найти кучера. Хозяйка выскакивает за мной.
- Я поеду с Вами. Пусть Костя его занимает, извиняется, говорит, Что ей нездоровится, надо съездить в фольварк Старое.
А когда мы приехали в Старое, ангельский вид исчез, и она в лицах представила сестрам "обед с генералом".
Еще пикантная подробность. Генерал выяснил, что лошадь действительно сдохла. Составили акт, в присутствии комиссии сняли шкуру, а мясо зарыли. Но предприимчивые обозники выкопали мясо и продали его бурятам. Те благополучно все съели. Никто не заболел.
В Старом новая сестра, Маня Севастьянова, девчонка лет 17, нежная и глупая.
Ея старшая сестра Зина пошла в армию из патриотического побуждения. Кроме того, она в семье считалась будущим врачом, училась на курсах. Родители богатые московские булочники Севастьяновы. А Маня не сдала переэкзаменовки в 7-ой класс гимназии, поэтому пошла на курсы сестер. Там она увлеклась каким-то пожилым врачом, который, к тому же, был женат. Родители направили ее к сестре. Здесь, конечно, Тоже были охотники поухаживать за хорошенькой москвичкой.
Нина Каземировна взяла ея под свое покровительство и обыкновенно поручала мне привозить ее в Бриничев и отвозить обратно. Пробовал я возить ее и в фольварк Бриничев к Запольскому. Там мы вслух читали Чехова. Это было, кажется, один только раз. Маня от чтения зевала и дремала. А, в общем, обе сестры производили хорошее впечатление. Что с ними сталось после революции?...
Свободное копирование
