Эвакуация продолжается. В мое распоряжение дали что-то около 50 повозок из армейского транспорта и несколько сотен рабочих.
"Бристоль" заняли под перевязочный пункт. Мы с Врублевским переехали в бывшую столярную мастерскую. Две ночи подряд я не ложился. Заходят отступающие с передовых позиций. Принимаем от них инженерное имущество и грузим в вагоны. Появляется чиновник Романенко, бывший заведующий деловым двором. Беляев поручил ему вывезти свою мебель. Я решительно отказываюсь помочь ему. Романенко исчезает. Появляется Беляев. Беспомощно сидит за столом, а распоряжаюсь один я. К нему никто и не обращается.
Это был один из лучших моментов в моей жизни. Чувствовал, что я здесь нужен и что у меня хватает энергии и способностей руководить сотнями людей.
Врублевский непрерывно доливает самовар.
Отступающие офицеры отдыхают у меня минут 5-10 и едут дальше. Угощаю их чаем, а самому мне нет времени есть и отдыхать.
Днем выбрал момент съездить на вокзал. Там стоит летучий питательный пункт Красного креста. Хозяйка баронесса Фредерикс. Подает мне обед седая дама из высшего общества. Вечером их поезд ушел.
Беляев просит забрать у Ножина деньги и отчет. Ножин сидит в своей конторе, обвешанный оружием, с закрученными усами. Он похож на конфедерата. Подводы нагружены фуражом. Он волнуется, сердится.
- Я сам сдам отчет генералу или коменданту.
Ни отчета, ни денег он не сдал. Впоследствии оказалось, что одну бричку с парой лошадей он кому-то продал. Когда Шварца после эвакуации Ивангорода перевели на Кавказ в Керчь, Ножин уехал вслед за ним. Больше я с ним не встречался.
Мне он тоже оставил одноконную подводу.
Приехал в последний раз Беляев. Привез мне банку мясных консервов и уехал. Ночью должны взрывать железнодорожный и деревянный мост (только что выстроенный). Мне дано задание уничтожить склад горючего и угля. Остальные склады опустели. Часовые сняты. Откуда-то появились люди воровского типа. Подбирают и тащат, что осталось: поломанный инструмент, веревки, мешки, гвозди. Противно смотреть на эту саранчу, но разгонять их некому.
После 12 час. Ночи поднялся столб металла и огня над мостом. Звук не такой, как обычно при взрывах; преобладает лязг металла. Горит деревянный мост, но в цитадели взрывов не слышно.
Под утро я заснул. Сказалась усталость.
На рассвете меня разбудил Врублевский.
- Ваше благородие, уже пули летают. Надо уезжать.
Подхожу к берегу Вислы, скрываясь за земляным валом. Вдоль берега скачет казачий разъезд. С противоположного берега выстрелы. Пули действительно взвизгивают над валом.
Брандмейстер с пожарной командой ждет моих распоряжений. На этот раз ему предстоит выступать в роли поджигателя. У меня нет сигналов, когда зажигать склады.
Еду во дворец Паскевича с поэтическим названием Ирена. Там должен быть штаб крепости и инженерное Управление.
На крыльцо выходит командир пехотной дивизии генерал Симонов. Он мрачен и сердит.
- Ваше превосходительство, я прибыл для доклада в Инженерное управление.
- Нет здесь никакого управления. Здесь стреляют. Они все уже уехали туда, куда снаряды не долетают.
Я сконфуженно поворачиваюсь и еду обратно. Под прикрытием крепостных сооружений расположился штаб саперного батальона. Заворачиваю к ним за информацией.
Командир батальона, полковник Унтербергер лет под 40 с каштановой бородкой, что-то пишет на складном столике.
- Мы сейчас уходим. Действуйте по своему усмотрению, - говорит он мне.
В это время какая-то пулька с рикошета или с перелета щелкнула в дерево.
- Господин полковник, здесь уже пули летают! - Взволнованно подходит немолодой прапорщик с университетским значком, призванный из запаса.
- Ну и пусть их летают, - отвечает Унтербергер. С подчеркнутым спокойствием он мешает ложечкой чай, не трогаясь с места.
Мне хочется посмотреть, что осталось от моста. Пробираюсь вдоль кирпичной стены капонира. Пули визжат где-то над головой. Но вот земляной вал, а под ним Висла. На валу стрелки. Ложусь в цепь. Но моста отсюда не видно. Слева от меня выдается вперед оборонительная казарма. Она загораживает мост.
- Вот оттуда снизу хорошо видно, - говорит стройный красавец унтер-офицер из Курской губернии, как он мне потом сказал. - Я Вас провожу, Ваше благородие.
ОН встает во весь рост и перелезает через вал. Мне ничего другого не остается, как кубарем скатиться за ним и сбежать к самому берегу реки, где окопались в отдельных ямах наши дозоры.
На противоположном берегу в таких же ямах сидят австрийцы. Иногда там вспыхивают выстрелы.
Посмотрев на мост, взбираюсь на вал обратно. Выстрелят по мне или нет? А может быть, и не попадут? Сердце бьется усиленно. Но австрийцы не стреляют.
Даю команду зажигать склады и запрягать бричку. В это время саперный батальон начинает отход. Австрийцы открыли орудийный огонь. Чтобы избежать поражений саперы разворачиваются цепью и отходят широким фронтом.
В ожидании брички я стою на платформе полустанка. Мне хорошо известно, что деревянная крыша не защитит от снаряда. Снаряды с визгом перелетают над моей головой, а шрапнели рвутся примерно за километр впереди. Но каждый раз кажется, что этот снаряд именно летит прямо на меня. Не хочется уходить из-под навеса.
Но надо ехать. Мчимся на бричке левее саперов через деревню. В деревне уже горят дома, подожженные снарядами. Жители выгоняют скот в тыл. Женщины плачут. Обстрел затихает. Благополучно выехали на шоссе. Километров через 5 мы уже в безопасности.
К вечеру подъезжаем к какой-то деревне. Там уже приютилась семья. Старческий голос жаловался:
- Ой бида, ой бида! Где мамы ехаць? Хлеба нима. Конь тэт глодны.
А на горизонте с запада горели деревни. Мы все время ехали вдоль фронта. Австрийцы охватывали наш левый фланг. Не спалось и нам.
В Лукове я сел в санитарный поезд, который шел на Оршу. Поезд, почему-то был не перегружен. Оказалось свободное купе. Комендант дал мне пропуск. В купе оказался энергичный молодой полковник с обожженным лицом.
- Смирнский, - отрекомендовался он.
Я вспомнил, что полковник Смирнский вызывал на дуэль члена Государственной думы Шингарева за то, что тот оскорбительно отозвался об офицерах, выступая в Думе. Дуэль не состоялась, Шингарев извинился.
Сестра-хозяйка предложила нам поужинать. Я был растроган, а Смирнский бесцеремонно и капризно стал просить, чтобы ему приготовили другое блюдо. То, что было приготовлено для раненых, ему не нравилось. В соседнем купе стонал раненый офицер.
Свободное копирование
