На третий год я совершенно освоился с режимом училища. Даже положение штрафного (3-ий разряд по поведению) не тяготило. В город меня не пускали. Ходил только в составе команды в костёл, а оттуда заходил к Никанору. Много тренировался в гимнастическом зале, занимался фехтованием и читал. На вечерах чувствовал себя свободно. Встречался с Грицуками, с Францкевичами, с Котельниковой (сестрой Русецкой). Помню, был вечер. Я дежурил в приёмном покое (у нас назывался "околодок"). Я имел право выйти в чайную, где были наши гостьи, в коридор и даже в читальный зал. Ноя читал Писарева: об университетском образовании, о теории Дарвина, критические статьи. Чтение доставляло мне такое удовольствие, что я ни разу не выглянул в коридор, чувствовал себя выше легковесного удовольствия.
Перед училищным праздником 9 ноября во время гимнастики ко мне подошел Будилович:
- Ну, Рагино, как ваши успехи? Залезаете до верха лестницы?
Я поднялся на руках до самого верха.
- Прыгните через кобылу.
Я прыгнул.
- Ну как, будете отдавать честь взводным командирам? Поняли свои ошибки?
- Так точно, понял.
- Надеюсь, что вы исправились. Буду ходатайствовать перед начальником училища о переводе вас во второй разряд.
К празднику вышел приказ. Я опять стал ходить в город.
Никанор вновь открыл столовую. На этот раз в лучшем помещении. Дела столовой пошли успешнее, чем раньше.
Арнольд Витковский тоже был принят в училище. Иногда мы с ним ходили вместе. Заходили к его бывшей квартирной хозяйке. Встречались там с ея мастерицами. Нам не хватало денег. На Рождество поехали вместе в Соболево и Михалковщину. Флёра, Маня Шатыбэлко и сестры Арнольда были бесконечно счастливы. Были в гостях у Кривоносова. Арнольд придрался к Володе Аксючицу за то, что тот толкнул его во время танцев и не извинился. Я поддержал Арнольда. Чувствовал себя чуть ли не секундантом. Дядя Людвик был очень недоволен нашим поведением. Произошел неприятный разговор в отдельной комнате. Володя все-таки извинился. Была вьюга, ехать было трудно. Мы с Арнольдом всячески кутали и охраняли барышень, Вильгельм ругался.
В коридорах спален и в курительной комнате иногда возникали споры. Между прочим, в тактику революционной группы входило: затевать споры на политические темы и о текущем моменте, чтобы таким образом повышать культурный уровень и пропагандировать либеральные идеи. Сосланы были: Рейнгольд, Балзовский, Скродер. Но остались Попов, Мацкевич, Шимановский. Держались они уверенно. Спорить с ними было трудно. Искали случаев поговорить, кроме меня Велнкис, Дроздовский, Пацевич, кое-кто из эстонцев и латышей.
Однажды Келлер сказал мне со злобой:
- Это все ненадежный народ. Про вас у нас тоже был разговор. Вы говорили, что польские повстанцы 1863 года были герои, и вы хотели бы им подражать. В случае войны на вас нельзя положиться. Вы могли бы перейти на сторону повстанцев.
- Да, я дал себе слово служить в армии только в качестве воина, а не в качестве карателя. Стрелять в каких бы то ни было повстанцев я не буду. Если хотите быть шпионом - можете донести на меня.
Я действительно тогда увлекался Сенкевичем, подвигами шляхты. Одновременно, революционеры в моем воображении тоже имели ореол героев.
В апреле предполагалось перевести меня в первый разряд по поведению. Выпускных юнкеров почти всех переводили в первый разряд.
Как-то, будучи у Никанора, я узнал, что в офицерском собрании назначен общедоступный вечер. Мы пошли туда. Смотрели какой-то любительский спектакль. Потом я танцевал. В училище об этом стало известно. Надо было иметь разрешение командира роты на вход в офицерское собрание, а я обошелся без разрешения. Был поставлен на 5 час. под ружьё и оставлен на месяц без отпуска. По поведению остался во втором разряде.
Только в конце мая меня перевели в первый разряд. Выпущенные по второму разряду офицеры теряли год старшинства и не допускались в Военные Академии.
Свободное копирование
