В юнкерское училище я вернулся с удовольствием. Товарищи встретили меня как родного. И товарищи эти были интереснее, чем соболевские знакомые. К обстановке строгого порядка, к чистым комнатам, чистой одежде я уже привык, а в Соболеве ведь летом ходили босиком, одетые кое-как, в комнатах были некрашеные полы, стены и потолки никогда не белились.
В классе появились новые люди. Роман Сергеевич Баженов, сосланный к нам из Морского корпуса, так как у него в столике нашли стихи порнографического содержания, где упоминались и члены царской семьи. Вероятно, фигурировал там и Распутин. Был принят в 1-ый специальный класс один студент из университета. Первый год я учился в общем классе, где преподавали главным образом общеобразовательные предметы, а дальше шли 1-ый и 2-ой специальные, соответствующие военным училищам. В военные училища принимались люди с законченным средним образованием, и там было только два курса: 1-ый и 2-ой специальные. В артиллерийских и инженерных училищах было по 3 курса. У нас преобладало чисто военное дело, у них - специальность.
К режиму казармы я уже привык. Но все же в самом начале года у меня произошел конфликт с фельдфебелем Орловым. Фельдфебелями у нас назначались юнкера выпускных классов, успевающие в науках, из первых учеников. Большей частью это были тактичные, подтянутые и вежливые люди, внушающие к себе уважение.
Орлов, сын фельдфебеля из солдат, не походил на интеллигентного человека, был чересчур расторопен и активен.
После 11 часов мы возвращались группой из классов в спальни и по дороге продолжали спор на какую-то отвлеченную тему.
- Вы что орете? Не видите, что 11 часов, - грубо крикнул Орлов, оказавшийся в коридоре.
- Что значит орете? Будьте повежливее, - окрысился я.
- А Вы как разговариваете с фельдфебелем. Станьте как следует.
Я стоял в непринужденной позе и жестикулировал. Мы не в строю. Но по закону мы должны были признавать начальство и вне строя. Орлов потребовал, чтобы я стал руки по швам и минут 15 "воспитывал" меня, разъяснял устав. После этого, при встречах во время прогулок на плацу, он требовал, чтобы я брал "под козырек", хотя по неписаной субординации это не было принято.
Баженов повел воспитательную работу с другого конца. Был у нас плохо воспитанный юнкер Врублевский. Близорукий, в очках, он мог неожиданно подойти к группе юнкеров, беседующих на интимные темы, просунуть свой нос и вступить в разговор о сестрах и друзьях малознакомых людей. Он постоянно попрошайничал: то просил папиросу, то брал гривенник без отдачи. По инициативе Баженова группа товарищей в классе дружески разъяснили Врублевскому, что нахалы всегда производят плохое впечатление и как надо беречь свое достоинство и быть поделикатнее с другими. Разъяснение подействовало.
Другой случай. Келлер и еще несколько злых мальчишек постоянно высмеивали наивного "филозофа" Мартина. Один раз надели ему колпак из бумаги, другой раз хотели разрисовать чернилами сморщенный лоб. Опять поговорили в классе и разъяснили, чтобы этого больше не было. Авторитет кружка, группировавшегося вокруг Баженова, установился как-то сам собой. Получилось что-то вроде неофициального товарищеского суда.
Начальник училища Хамин в своих беседах тоже говорил о создании товарищеского общественного мнения, направленного на воспитание чувства собственного достоинства и взаимного уважения.
В это же время я сблизился с юнкером Дроздовским из семинаристов. Мы с ним читали Добролюбова, Писарева, стали интересоваться историей литературы.
Свободное копирование
