В туманный мглистый день слышим выстрелы на Георгиевском проспекте.
- Так им и надо, - со злобной гримасой громко заметил юнкер старшаго класса с франтовато закрученными усиками. Кто-то начал с ним спорить. Оказывается, полиция стреляла в демонстрацию рабочих. В городе была забастовка. Вообще о забастовке у нас ничего не знали и мало ей интересовались.
Через месяц нас одели в военную форму и привели к присяге. В город не отпускали до тех пор, пока мы не научились различать по погонам чины и не научились отдавать честь. Генералам надо было становиться во фронт и чтобы это выходило щеголевато, со щелканьем каблуками. Помню, как усиленно репетировал отдание чести перед зеркалом Корк, который впоследствии в Красной Армии был Командармом.
Я пришел к Никанору в полном блеске, с погонами, со штыком на поясе, в ярко начищенных сапогах. До полного великолепия не хватало лакированных сапог и никелированного штыка. Никанор мне все это впоследствии приобрел и даже купил часы. По близорукости мне трудно было отличать околоточных от офицеров. Я усердно козырял не только полицейским (что у юнкеров считалось позором), но и гимназистам в светлых шинелях. Хлопнул во фронт какому-то полковнику с красными петлицами, приняв его за генерала. Он самодовольно улыбнулся. Видно не обиделся.
В отпуск мы ходили по средам, по субботам и воскресеньям. С субботы на воскресенье можно было ночевать у родственников. Я старался использовать эти возможности, чтобы не чувствовать себя все время в казарме. В молодости быстро пускаешь корни в любой обстановке.
Очень скоро появились товарищи, с которыми я мог делиться своими мыслями и мечтами гораздо откровеннее, чем в своей семье. Записался в библиотеку. После обеда, когда большинство отдыхало, я шел на плац с книгой, а позже, когда стало холодно - в библиотеку, и читал. Начал вести дневник. Никанор купил мне самоучитель немецкого языка. Начал заучивать слова и грамматику, но больших успехов не сделал. В общем весь день был заполнен. Для скуки осталось очень мало места.
Свободное копирование
