Журфак

Журфак

После сдачи вступительных экзаменов нужно было пройти медосмотр. Возможно, потому, что, как потом говорила преподаватель кафедры физкультуры Светлана Михайловна, журналиста кормят ноги, подразумевая, что он должен быть здоров. Или же врачи призваны были распределить нас по двум направлениям: для сдачи норм ГТО и в группу ЛФК (лечебной физкультуры). Во вторую попали те, кто имел какие-то заболевания или подозрения на них, в общем, к труду и обороне готовыми не считались. Остальным требовалось пройти всю цепочку положенных нормативов непонятно ради чего.

Из этого ряда я помню три познавательных момента. Бассейн в главном корпусе МГУ на тогда Ленинских (теперь Воробьевых) горах, где следовало проплыть на время. Плавала я и тогда хорошо, поскольку выросла на Черноморском побережье Кавказа и каждое лето проводила на море, но справиться с тем, что требовалось нестись по дорожкам по секундомеру, стараясь кого-то опередить, а от кого-то хотя бы не отстать, я не смогла. В том числе и потому, что не понимала смысла в скорости. Меня же не в спасатели готовили. Я не должна была догнать и обезвредить вражескую подводную лодку или опередить шпионский катер, чтобы предупредить пограничников о его приближении. Ну не утону при попадании в воду и ладно.

Зимой нас на тех же Ленинских горах (в окрестностях главного корпуса) поставили на лыжи и погнали вперед опять же на время. Мало того, что лыжи для меня были до этого момента неведомы - я выросла там, где и снега-то зимой не выпадало, а если и падал, то тут же таял, так опять спешить, словно убегать от опасности или, наоборот, стараться ее предотвратить.

Из опыта с бассейном (в котором я, кстати, тоже оказалась впервые в жизни) я вынесла, что больше бассейны посещать не буду никогда, во всяком случае в Москве, потому что в них отвратительно пахнет хлоркой, моя привычка периодически набирать в рот и сплевывать морскую воду обернулась неприятным ощущением воды пресной, оттолкнувшей от бассейна еще сильнее.

А опыт с лыжами понравился, но мне его хватило и больше я на них не становилась, прочувствовав, что, когда скользишь, не всегда можешь справиться с торможением без падения. С тех пор избегала скользких поверхностей особенно тщательно, но не слишком удачно: пару раз падала на обледеневших столичных тротуарах, ломая по очереди правую и левую руки.

После первого курса и летних каникул, то есть до начала учебы на втором курсе нас отправили в тогда еще совхоз (а не фермерское хозяйство, хотя не уверена, что оно сейчас так называется и вообще до сих пор существует) Бородино, где по традиции журфака студенты собирали картошку. Мои подруги с курсов постарше посоветовали воспользоваться их опытом и записаться в санитарную бригаду, чтобы не мерзнуть в полях, что я и сделала. Не могу сказать, что облегчила себе участь, поскольку испытала все прелести труда уборщиц и дворников. Зато с тех пор точно знаю, без каких специалистов (но именно специалистов) никакая организация (тем более такая, как государство) не справится, и если не развалится, то зарастет такой грязью, в которой любая система утонет, как подводная лодка, призрак которой мы догоняли в бассейне МГУ. Ну почему просто не заниматься физической культурой? Нам непременно ГТО подавай?

В общем, в качестве санбригады я каждый день не по разу мыла общественный туалет (домик с дырками), полы в длинных бараках, где обитали мои однокурсники, возвращавшиеся с картофельных полей в сапогах, бушлатах и ватных штанах, несущих на себе слои если не чернозема, то какой-то иной почвы. Подметала территорию. А когда в лагере случился гепатит, и моего однокурсника Диму увезли в Москву, где он скончался, будучи больным уже перед картошкой и подорвав остававшиеся силы сельхозработами, мне вручили его постельное белье и велели замочить его в ведрах с хлоркой, после чего раствором хлорки обработать туалет и барак, где он спал.

После этой практики я знаю, что без брезгливости и иных неприятных ощущений мне по силам работа уборщицы. Хотя по-прежнему не уверена, что использовать студентов в качестве собирателей какого-либо урожая - это правильная затея даже под эгидой помощи подшефному хозяйству. Мы же как журналисты (агитаторы и пропагандисты, а также бойцы идеологического фронта) прекрасно знаем (и сами это придумываем), что оправдать бесхозяйственность и закамуфлировать рабство можно красивыми лозунгами, главное - поглубже их вбить в головы, а для этого почаще озвучивать.

С компьютером я как следует познакомилась только в 1997 году, когда знакомый договорился с мастером, собравшим мне его из подручных средств. В редакциях газет до этого были исключительно печатные машинки (электрические и механические). На факультете нам компьютеры показали один раз, собрав в главном здании МГУ на занятии по информатике. Там был компьютерный класс. Мы присели за столы перед неуклюжими коробочками с маленькими экранами. И нам что-то про них рассказывали. Не помню, что и вряд ли тогда поняла детали. Зато нам дали время поиграть, кажется, в змейку, в общем, нечто примитивное. А когда я попыталась что-то иное сотворить неумелыми руками, на экране выскочила надпись: вы сидите перед экраном и тупо на него пялитесь. Не точно, но суть такая.

Я тогда очень уважительно посмотрела на этот агрегат, способный не только общаться, но и понимать состояние собеседника. Потом-то, конечно, догадалась про общую сеть и то, что данное послание создано руками другого пользователя, а не самим компьютером, что все, что умеет техника, заложено в нее человеком, и не стоит идеализировать и демонизировать роботов.

Кафедра иностранных языков на факультете считалась очень влиятельной. Почти как физкультурная. Но если на первом курсе у нас преобладали занятия по бытовой лексике, и я с однокурсниками оттачивала устную речь на английском языке, который мне прекрасно преподавали в школе, благодаря чему я могла довольно бегло говорить и с лету понимать услышанное, то на втором курсе мы перешли к изучению лексики специальной, журналисткой, хотя эти термины нам ни тогда, ни потом не пригодились, даже если кто-то и стал зарубежным спецкором или просто уехал за границу жить.

Зато эта спецлексика напрочь вытеснила из головы бытовую. В том числе потому, что мы перестали тренироваться между собой, забросили иностранный язык как неприятный, утомительный и не казавшийся нужным в то время в этой стране. А спецлексику мы якобы зубрили ради того, чтобы понимать иностранную прессу: о чем там клевещут на нас, а что пишут расположенные к нам издания.

Такой предмет, как зарубежная печать сводился к заучиванию названий преимущественно изданий коммунистической направленности. Зато в конце 1990-х и начале 2000-х я наконец уяснила, что из себя представляют наиболее популярные зарубежные газеты и журналы, когда вся наша журналистика скопировала не только иностранный дизайн, но и стиль, слог, тематику, то есть все, что только могла перенести на родную почву. Вот это было наглядно и понятно, потому что на русском языке.

Политэкономия социализма осталась загадкой, которая тогда напрягала даже больше истории марксизма-ленинизма. О первой я вообще ничего не помню, хотя у нас был даже госэкзамен по данному предмету, но нам ставили оценки из сострадания и потому, что сами педагоги этой кафедры признавались, что мало что в своем предмете понимают. А из последней я хотя бы вынесла, что даже по мнению нашего преподавателя Маркс писал хуже Энгельса, а Ленин так и вовсе списывал у них.

Помню, что, когда газета Известия в 1990-х расформировывала налево и направо свою обширнейшую библиотеку под предлогом ее оцифровывания, хотя на самом деле, насколько помню, нужно было освободить помещения для коммерческой сдачи их в аренду, собрания сочинений указанных выше авторов выбросили на помойку, а вот книги, например, Дафны Дю Морье сотрудники расхватали по домам мгновенно.

Литературное редактирование было сложным предметом, в том числе из-за того, что преподавал его в моей группе язвительный человек, не сильно верящий в наше желание уделять время этой науке, что было правдой. Я ничего не понимала в силлогизмах, о которых он вещал. Тексты, выдаваемые нам для того, чтобы сделать их лучше, после нашей правки, наверное, выглядели уродливо и неудобоваримо, вызывая еще больше ехидных реплик в наш адрес и сомнений в том, что из нас получатся литературные редакторы.

Только долгая практика в разных газетах и журналах сделала из меня человека, который даже чуть не стал главным редактором книжного издательства. Помешало то, что владелец издательства хотел более медийную персону, чем я, вроде Леонида Парфенова, чтобы светил узнаваемым лицом, а не являлся рабочей лошадкой. Да и дамы, проработавшие в издательстве много лет и считающие себя истинными его хозяйками, не захотели принять чужеродный элемент.

Зато я теперь точно знаю, что силлогизмы, как и логику, надо преподавать в школах - чем раньше, тем лучше. И развивать аналитическое мышление. Эти знания способны излечить человека от слепого доверия агитации и пропаганде.

Но вывод из всего, что мне помнится, один: факультет был отличной школой взаимоотношений. А профессию мы постигали во время летней практики, если относились к ней добросовестно, а не прогуливали, как занятия. Ну и позже, если действительно стали журналистами, а не увильнули в смежные области или вообще в никуда. На журфаке мы все-таки получили некоторое представление о литературе, но все остальные предметы для меня просвистели мимо. И нужные знания пришлось добирать самостоятельно, что тоже увлекательный процесс.

1984-2024 гг.