Глава 74.
Тремя днями раньше — случилось это 12 мая 1938 года — вызвавшая меня во двор Василиса Ефимовна, одарив посланную за мной девочку, на такси увезла меня на дачу к Катерине Васильевне. Я сразу не сообразил необычности случившегося: тетя Катя не позвонила, не приехала к нам, но послала за мной старенькую Ефимовну, а сама баба Василиса нежданно развела совсем не идущую ей конспирацию…
На даче, за большим столом в кухне, рядом с Катериной Васильевной сидели двое незнакомых мужчин. Увидев их, я сердцем своим истосковавшимся, я нутром своим почувствовал: они от мамы! От мамы они! Только я уже вырос. Только стал я сильнее. Только мог уже связать чувства в узел. Потому сумел спокойно поздороваться с гостями, сумел остаться мужчиной, о котором, возвратившись назад, (почему то именно так подумал: ВОЗВРАТИВШИСЬ туда откуда прибыли!) скажут они маме: сын–то ваш, Фанни Иосифовна, — мужчина уже. И мамино сердце на время перестанет мучиться из–за меня — уже не ребенка, которого оставила она — одного, незащищенного совершенно, — девять лет назад…
Я не сразу сообразил, что назад, к маме, они больше не возвратятся добровольно. Я не понял еще, что эти двое мужчин – как бы материнский крик детенышу, как бы голос ниоткуда. И так просто на него не ответить ответным криком–призывом.
Многого я тогда не знал и не понимал.
Приезжие оглядели меня внимательно, показалось даже – ревниво. Один — Капцевич Владимир Павлович — сразу пододвинул мне записку мамы, лежавшую перед Катериной Васильевной. Так же спокойно я прочел ее: «Катенька, Василиса! Пожалуйста, помогите подателям письма всем, чем возможно. Где Бена, Иосиф? Чувствую, знаю: Бабушка жива и мыкается по свету. У нас с папой все хорошо. Он рядом (?.В. Д). Дети мои! Где бы не были Вы, спешите, спешите творить добро! Спешите творить добро! Фанни».
Очень спокойно дочитал я записку. Но ведь маминым было письмо. И бумага. Она держала бумагу в своих руках. По бумаге — это было очень хорошо видно! — сочилась, пульсируя, мамина кровь. Так же, как по полу коридоров подвала в Варсонофьевском текла, растекалась ручьями кровь из только что пробитых пулями в затылок и проверочными — в висок — человеческих черепов…
День был тяжелым. Болела, раскалывалась от боли разбитая в таганском карцере голова. Ныли почки, битые в таганском карцере. Таганский карцер вдруг выплыл из полузабытья…
Яковлева прошла, сказала негромко, но со значением: не кляни, не кляни таганский карцер, он тебе жизнь спас, мальчик… Он жизнь тебе сохранил…
Еще отключалось зрение — будто кто–то серый, в фиолетовом дыму, дергал рубильник… А я оставался спокойным, я был уже мужчиной. И даже внимательно слушал рассказы другого гостя — доктора Саввина. Он (когда-то?!!) работал с мамой…
(Но почему когда-то?!). И рассказ его напоминал скорее некролог о великом хирурге и человеке; я же хотел услышать от этих людей о маме — где она, какая она, на чем спит, что ест. Я-то знал, как это важно в жизни её на Колыме (если она на Колыме?). Так, как немного погодя мои ленинградские сверстники знали… по какой стороне этой улицы надо ходить, чтобы не оказаться под обстрелом. Я мысли мамины хотел узнать. А Илья Борисович Саввин, пропавший для своих после Шахтинского дела, все читал, все читал некролог, погруженный, конечно же, в думу о собственном своем доме… Тут я услышал:
— Ваша мама просила, чтобы о ее записке никто, никто не знал! И неуверенно как-то произнёс–добавил вдруг: ее усиленно «опекают», изводят сплошными каждодневными обысками…
Она предупреждает вас, чтобы вы были осторожны и никому не сообщали о ее письмах, если будут они когда либо приходить…
Тетя Катя и Ефимовна разрешили мне рассказать Алику о записке мамы. Но я ничего ему не сказал: не хотел растравлять его открытую, постоянно истязавшую его рану, — трагедию с его отцом.
К тяжкой душевной травме в семье Алика добавилась и боль стремительного обнищания. С позднейшими «выездными» у Михаила Ивановича ничего общего не было. После его ареста в Киеве, семья, случайно не испытавшая в Москве ни обысков, ни реквизиций, ни выселений и высылки, — всех последствий государственного бандитизма, — тотчас осталась без средств. При нем жила она от получки до получки. «Выездной» директор авиационного столичного завода за годы заграничных командировок, по открытому счету позволил себе приобрести – отвечаю за свои слова — отрез шерстяного ватина для так и не сшитого никогда зимнего пальто Нине Алексеевне, супруге, набор настоящих виндзорских акварельных красок для Алика, куклу–тирольку для Светланки, толстые теплые гетры для своей мамы, страдавшей сосудами… Поэтому я стеснялся Алика, чувствуя перед ним совершенно непереносимую вину за то, что мама и отец мои КАК БЫ нашлись, а о его отце ничего нет…
Вот это чувство своей вины за собственную радость навсегда осталось во мне и истязало в самых невероятных сочетаниях бесчисленных ситуаций. Потом мне доброхоты объяснили: это и есть опознавательная марка твоего еврейства. Гордись.
Я бы, конечно, гордился… Коли не мама–финка…
За два более или менее спокойных дня из трех, — от записки мамы до встречи у дома Дорки Левиной, — я привык к мысли, что воскрешение мамы и отца после девяти лет забвения–смерти, по сути, — останется тайной. И не детской, игрушечной, а настоящей, вызываемой обстоятельствами чрезвычайными: необходимостью спасти родителей и выжить самим. Но после вопроса Юрочки Полякова я понял: тайны нет. И совсем не Педер тому виной. Совсем не он. Но именно его–то и следует опасаться прежде всего.
Свободное копирование
