Глава 42.
Часами я сидел возле деда и наблюдал за плавными движениями его резцов, — словно в масле, если это была береза, или как в застывшем меду, когда он резал «отпущенный» дуб, — плывущих в его будто расслабленных руках. Он резал дерево то правой, то левой рукой. Оттого, верно, линии рисунка смотрелись как в зеркале. И плавность в повторах линий была зеркальной. При мне он по заказу Внешторга резал серию парадных рам под экспозицию одного из шведских музеев. Все они смотрелись как неземного рисунка гирлянды сплетенных ветвей, произрастающих друг из друга. Все же, до этой поездки в Мстиславль, я успел хоть что–то увидеть из арсенала прекрасного. Часто бывал в музеях Москвы и Кремля, где изредка выставлялись завезенные из Европы экспозиции. И никогда не оставлял вниманием вернисажи работ великих мастеров, уже умея понять, насколько выигрывают они в профессионально подобранном обрамлении — резьбы, золота и прочих деталей настоящего багета. С интереснейшими экскурсиями посещал не раз ленинградские музеи. И там мог наблюдать чудеса искусства мастеров обрамления, в том числе шедевры шведской резьбы по дереву. Более того, за наши с бабушкой четыре счастливых года вдвоем мы по несколько раз на неделе не только слушали оперные спектакли в ГАБТе, в его филиале и в Оперетте у Ярона. Мы часто бывали за кулисами, и я мог не только издали наблюдать, но видеть вблизи, руками трогать пусть бутафорскую, но все равно мастерски и с великим вкусом выполненную резьбу, также как мог дотрагиваться руками и до самих мастеров – авторов этого рукотворного чуда. Но никогда (до многих лет спустя) не пришлось мне увидеть того, что рождалось под руками моего деда, что задумывалось и выполнялось его поражавшим людей талантом. Да и рук таких я нигде больше и никогда не видел — ни прежде, ни потом. Может быть, потому, что были они руками тяжело и трудно добывавшего свой хлеб человека, для которого исполнение им своих деревянных симфоний было истовой молитвой его Богу после тяжкого труда ради хлеба насущного.
С раннего детства, приняв потомственную эстафету от деда своего Ионы Додаи, мельничного мастера и плотника, мой дед Шмуэль пронес это почетное мастерство через всю свою жизнь, не уронив достоинства дела предков. Но умножив его и превратив в искусство. Он поставил за свою жизнь до полусотни мельниц — водяных и ветряных. Он своими руками рубил деревянные их детали и конструкции. Он ковал железо механизмов и варил сплавы покрытий. Он сам мельничные жернова — святое святых каждой мельницы — отливал. И были они прочнее каменных. И терли зерно на восемьдесят размолов чище, и работали дольше… В молодые годы свои, став признанным мастером и превратившись в магистра ордена каретников, он получил право на одно важнейшее условие контракта с заказчиками: право на сваи. Многие новые мельницы ставились по старым, когда ради экономии использовались веками стоявшие в их основании дубовые сваи. Извлечь их стоило дороже постановки новой мельницы. Дед оговаривал: он ставит новые сваи за свой счет. Старые — извлекает и забирает себе. Старые сваи стоили, как материал, много дороже их извлечения. А попадавшие в руки деда превращались в золотые. Лишь одна несложная операция проводилась им: он распиливал сваи на плахи и клал их на воздушную сушку под шатром от дождей. В сушке плахи лежали от пяти и до немалого числа лет. При мне в его мстиславльском дворе под навесами несколько сот дубовых плах вылеживалось уже более восьмидесяти лет. Заложены они были еще прадедом моего деда — Авраамом. Цены им не было. Но попав в руки дедушки Шмуэля, они становились вовсе бесценными…
Многие, очень многие годы спустя, на камерной выставке в Эрмитаже, мои друзья подвели меня к полотнам французских импрессионистов из галерей Парижа. Я увидел рамы на них!..
Память мгновенно перенесла меня в Мстиславль 1937 года.
Они!.. Нет, оказалось, не они. Эти исполнены были дедом моим в конце восьмидесятых годов XIX века. Бронзовые листочки с его именем и годом работы врезаны были в увядшие листья одной из ветвей венка–рамы. Венок был тот же, что и на деталях крыльца дедова дома. Только здесь, в зале музея, дерево, «увянув», покрылось седым, пепельным серебром — как задумал и как приказал ему мой дед. И как он же приказал и задумал, листья и ветви венка «поражены» были древоточцем… «Так могут только их величество природа и он, мастер». Это слова человека, привезшего в Москву экспозицию. Получалось — сместились приоритеты ценностей, как в Тауэре… Туда из Киото прибыли четыре ящика с образцами национального фарфора XII – XIV веков. Когда изделия начали раскрывать, работники музея обратили внимание на упаковку экспонатов — неизвестную Западу бумагу. Казалось, она состояла из чуть пожелтевшего молока, в котором плавали еле заметные стебли риса…
Бумага была очень плотной. Деформированная (проще – смятая, скомканная) при упаковке экспонатов, она тотчас снова становилась идеально гладкой после растяжки и сушки. Отложив в сторону многовековой фарфор, британские специалисты одели бумагу в подобающие ей рамы и выставили ее на обозрение пораженным соотечественникам. Так сами японцы по–няли цену искусства своих мастеров бумаги, сработавших ее вручную на примитивном оборудовании в своих крестьянских хозяйствах… Бумаги… Вася.
Я много читал о Кельнском соборе. Видел его наяву, восстановленным после разрушений времен войны. И услышал однажды от швейцарских своих друзей: «Чем же деревянная резьба вашего деда менее дорога человечеству, чем каменная – в Кельне?». Эти серьезные люди профессионально занимались искусством и о работах деда знали лучше кого бы то ни было.
«И почему, — спросили меня мои шведские друзья, — человечество вот уже 20 лет (это было в 1965–м) ищет панели «Янтарной комнаты», но никак не соберется поискать резные панели из дома вашего деда, снятые и увезенные немцами в 1941 году?
Разница–то между этими потерями лишь в том, что «Янтарную комнату» можно восстановить — был бы янтарь и терпение специалистов. А восстановить такую резьбу невозможно!». Шведские друзья были совершенно правы. Но не только они понимали цену дедовой резьбы. Как только экзекуция в овраге у Шамовской дороги подошла к концу, кое–кто из «другарей» дома бросился обдирать бесценные панели. Но вовремя нагрянул комендант Рихард Краузе, предупрежденный не то местными доброхотами, не то специалистами из группы антикваров-мародёров при армии. Он сам до конца присутствовал при «изъятии произведений искусства» в доме деда. Сам заказал ящики под деревянное чудо. Сам руководил упаковкой его. И сам же сопровождал крытую грузовую машину с награбленным. Потом известно стало Следственной комиссии, что через четыре дня машина прибыла в Минск, где ящики с панелями нашего мстиславльского гнезда были перегружены в железнодорожный вагон. Ничего больше никто из нас, как и наши друзья в Швейцарии и Германии, узнать не смогли…
Но это все, опять–таки, потом, потом…
А пока я живу в доме деда, воюю с Рахилью: она полагает, что время мое в Мстиславле должно распределяться между непрерывным поправлением меня многоразовыми завтраками, обедами и ужинами и отдыхом в постели. Но тетка — начальство жидкое, необязательное. А дед счастлив видеть меня весь день рядом с собой. Я — тоже. И как в детстве, мы с ним на пасеке, мы с ним и у коровы, и у птицы. Коней его давно свели со двора, как, впрочем, двух (из трех) коров, при раскулачивании.
Можно представить, как люди вокруг относились к деду, если государство, ограбив его, не отняло в 1930 году все оставшееся, в том числе его свободу и жизнь. И за это свое временное бессилие перед всеобщим уважением к нему — человеку и мастеру — таило, наращивая, пока еще только глухую ярость предвкушения крови. Но ведь кровь–то была уже пролита — кровь бабушки моей Хаи—Леи! В августовский день 1932 года ее пригласили к начальнику милиции по какому–то хозяйственному, сказали, делу. Там, старую и больную, избивали несколько часов кряду резиновыми жгутами, требуя отдать никогда у нее не ночевавшие доллары, якобы тайно присылаемые ей ее братом Цалле из Америки. И ничего не добившись, затоптали ее сапогами… Сапогами еврейскими: топтал Израиль Ривкин. Почти что сосед…
Свободное копирование
