Площадь Разгуляй - 37

Глава 35.

Ну, а в целом Москва, Россия… Она как жила, так и будет жить дальше. В 1905 начнутся и закончатся беспорядки, названные Первой русской Революцией; будто закончатся и снова начнутся погромы. Но всё это уже без Абеля. Он умрет 12 января 1898 года в своем доме у Патриарших в Москве в разгар великокняжеского хозяйничанья–шабаша… Бабушка сетовала: в последние годы жизни Абель, уже глубокий старик, не способен был серьезно помешать городским властям вести кампанию подготовки взрыва империи, провоцируемую не Романовыми конечно же, но самим российским обществом — во всех смыслах охотнорядским тогда уже. Никогда не умея ни серьёзно поставить, ни делать любое судьбоносное Дело, — и только безудержно болтая о необходимости Такового, — вот уже третье столетие после Петрова бунта оно, освобождаясь от запоров безвремений, способно бывало лишь изливаться кровавыми поносами смут и погромов. Ведь и блистательный бунт Петра, и беспорядки 1905 и перевороты февраля–ноября 1917 гг. — это все очередные потуги перебороть российское охотнорядство.

Как ты видишь, — говорила Бабушка, — попытки бесполезные. С охотнорядством в России бороться нельзя. Оно есть суть самой весьма туманной русской идеи. С ней или сжиться и утонуть в ней, или уносить ноги… Понимаешь, Абель, и сам Великий Гааз относились к российскому гражданству как к апостольству — серьезно, ответственно и однозначно. Они не противопоставляли ему свою сущность. Не пытались ни переделать Россию, ни поучать россиян, как следует им жить. Но — граждане России — делали для ее народа все, что умели. Один беззаветно и неустанно лечил его язвы. Другой всеми доступными ему путями изыскивал на это средства. Изъязвленных–то были миллионы! Люди смертны и время не ждёт!

Известно: Два рода сострадания существует в природе человеческой. Первое — малодушное и сентиментальное — возможно скорее избавиться от тягостного ощущения при столкновении с чужим несчастьем; это, конечно, никакое не сострадание! Но лишь только инстинктивное стремление избавиться от видения горя, желание оградить пустым словом, подачкой, милостыней свой покой от страданий ближнего.

Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует немедленных действий, а не сентиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать всё, что в человеческих силах и даже свыше их.

Чтобы как должно поддержать дело Гааза, Абель был беспощаден к своим сановным клиентам — по сути и определению врагам тюремного доктора. Так и только так понимал и нес он свою миссию ростовщика. Кто–то должен был взять на себя тяжкую роль Шейлока. Как Иуда Искариот — роль Предателя в Божественной трагедии. Абель упорно истязал себя этим открытием: ведь и его герой тоже определен Всевышним для искупления грехов мира. До мелочей точный в делах, духовным эталоном избрал он житие Гааза. Понимая, однако, что эталон этот штучен, неповторим, он нашел еще один для повседневного пользования, несущий в себе не выдуманный аферистами коллективный разум, а разум Божественный, не допускающий никакой лжи, пусть — во спасение. Отвергающая любое отклонение от Заповедей, таковой была для него философия меннонитов.

В мешанине вселенской бессмыслицы Абель еще юношей уловил в этой простой философии истинный смысл земного существования человека труда: Жизнь человеческая для облагоражения Земли, облагорожение Земли — для Жизни. Он с почтительнейшим удивлением обнаружил, что меннониты не просто декларируют свою философию, но неукоснительно следуют ее постулатам. Потому, сам человек дела, он с первых дней своего преуспеяния на земле России направляет все свободные средства сперва на беспроцентное кредитование новых меннонитских хозяйств Таврии, Кавказа, Волыни, Хортицы.

Затем — на колонизацию европейскими горцами, крестьянами, выходцами из Альпийских анклавов, срединно–кавказских неудобий, некогда брошенных аборигенами. Наконец, он договаривается с князем Барятинским, Кавказским наместником, о приглашении евреев, пожелавших заниматься крестьянским трудом и способных приобщиться к горному фермерству, приобретать у Бзыби земельные наделы, селиться на них и обустраивать землю. И он же первым предупредил Александра II о катастрофе для российской экономики, которая непременно разорится вслед за бегством в Америку тех же голландских и немецких колонистов–меннонитов, изгоняемых вредоносным императорским Указом 1870 года, отобравшим у них единственную их вероохранительную привилегию — не брать в руки оружия даже во спасение собственной жизни. Абель не умозрительно отличал этих великих тружеников. Он прислугу в дом, он клерков в банковские конторы, он управляющих в дочерние отделения, он компаньонов отбирал только из меннонитских семей.

Мой–то Саймон, — прадед твой, — он любовью был и гордостью Абеля!.. — в который раз повторяла Бабушка… И плакала…

Да, Бабушку можно было понять, когда она отказывалась от чьей бы то ни было помощи. Но — всё равно — жили мы весело.

Хотя, конечно, бедно. Веселием было волею Катерины Васильевны посещение спектаклей в московских, иногда в ленинградских театрах. Да и кроме неё у Бабушки было много друзей в мире сцены.

Подогревалось веселье и каждодневным балдением в справочной на Кузнецком. Ответ после долгого стояния у окошка был всегда один: «Такие не числятся»

Да, родители мои и мой Иосиф не числятся! Зато вдруг зачислились у них сразу десятка полтора самых именитых военачальников — от Тухачевского до Примакова, да так, что тетки Катерины «четверговщики», никогда о политике при мне не трепавшиеся, вдруг разговорились.