А между тем личность актера вызревает лучше в долголетнем содружестве. Разумеется, если это содружество стоящее. Тогда в глазах актера с годами начинает светиться тема. Она, конечно, бывает и у одиночек. Но тогда одиночки эти должны быть уж очень сильными. Хуже нет пустых, бестемных, случайных артистов. Да, случайных — несмотря даже на свою «большую» биографию.
Я уверен, что и из простенькой вещи можно кое-что сделать, если подойти к ней с собственной темой. А без этого и замечательный сценарий провалится. Между тем с этим, мне кажется, у нас обстоит не очень хорошо. Работающие в кино, скорее, охватывают формальную, техническую сторону дела. Они начинают овладевать всеми последними достижениями монтажа, съемки, света и т. д. Схватывают даже какие-то стилистические новости — допустим, некоторую театрализацию натуры и т. п. Но ко всему этому надо еще иметь тему и уметь чувствовать. А что значит уметь чувствовать? Это значит принимать чужие страдания как свои собственные. А не просто смотреть со стороны и уметь запечатлевать.
Настоящее умение чувствовать — это уже некоторая основа для темы.
Но что же это значит — уметь чувствовать? И иметь тему?
Наверное, кто-то сможет это хорошо и легко объяснить, но я не берусь.
Итак, начать с очень большой паузы. Пьеса началась, но никто ничего не говорит.
Маша лежит на диване лицом вниз, читает.
Рядом лежит на спине Ирина. Смотрит в потолок.
Вдали за столом одна Ольга. Проверяет тетрадки.
Очень долгая пауза. Все замерло. Томительно, надолго. Одинокость.
Наконец, Ольга положила карандаш и откинулась. Говорит так, будто мысль только что пришла ей в голову. Говорит, как бы впервые ощущая и взвешивая смысл, который заложен в словах. Медленно. С остановками. Водя в воздухе пальцем.
Ирина репликой прерывает ее, но продолжает без движения лежать на спине. Потом медленно поднялась и медленно пошла к граммофону.
Бодрый марш-вальс.
Под эту музыку Ирина не торопясь пошла в глубь сцены. Руки за спину — как бы разминается.
Возвращаясь назад, подхлопывает музыке, начинает чуть-чуть танцевать. Потом увлекается танцем.
Улыбаясь, входят мужчины. Шуточно пристраиваются к танцу. Все танцуют до конца музыки и расходятся. Тишина.
Мужчины в глубине разговаривают. Ирина снова легла.
Наконец, Ольга опять положила карандаш, потянулась и снова сказала одну фразу, медленно, как бы анализируя ее. Потом — другую, третью... А между ними долго молчит, закинув руки за голову и глядя вверх.
Внезапно резко сорвался с места, убегая от Чебуты-кина, Тузенбах. Балагуря, бегают по комнате. Запыхались, смеются, устали.
Когда все стихло, засвистела лежащая на тахте Маша.
Ольга потянулась за конфетой в центре стола и резко бросила ее в Машу через всю сцену, чтобы та не свистела. Свист замолк. Тишина.
И тогда Ольга внезапно и «разговорно» обратилась через стол к сестрам. О поездке в Москву.
Рывком села на тахте Ирина, с увлечением подхватив этот разговор.
Мужчины смеются, а женщины бурно продолжают строить планы. А потом, так же как внезапно начали, внезапно и прекратили. И Ирина снова легла на спину. Тишина.
Затем Ирина перевернулась и устроилась на тахте по-иному, запустив руки в волосы, и стала говорить, что она чувствует себя, как в детстве.
А Ольга, продолжая сидеть на том же стуле в глубине сцены, так же закинув руки и глядя вверх, вторит ей мечтательным монологом.
Тузенбах отделяется от компании мужчин с какой-то едкой репликой. И для женщин шутя танцует. Танцуя же, сообщает и о предстоящем визите Вершинина. Не придает значения тому, о чем говорит. Шутя и дурачась, танцует.
Соленый идет с Чебутыкиным на передний план, что-то увлеченно ему рассказывает.
Чебутыкин не слушает, громко читает газету. Сел, что-то записывает за столом.
Тузенбах продолжает шуточный танец.
Чебутыкин оборачивается к стоящему теперь у портала Соленому и говорит через всю комнату о том, как сделать пульверизатор.
Ирина, продолжая сидеть на диване, громко задает вопрос Чебутыкину, но на самом деле самой себе. Говорит, серьезно, озабоченно.
Тузенбах, который теперь сел к роялю, перебирает клавиши и чуть нараспев декламирует свой монолог о труде.
Чебутыкин и Соленый весело и непринужденно вступают в разговор.
Стук в пол. Сюрприз Чебутыкина. Он уходит, подняв палец.
Первые именины без отца.
Полтора человека.
Тихо, как в пустыне.
К уходу Чебутыкина все отнеслись равнодушно и, не вставая со своих мест, перебросились незначительными фразами.
А Маша сказала что-то резкое и, неожиданно поднявшись, пошла в глубь сцены.
Все смотрят — куда это она? Видят — она там одевается. Это так странно — уходить с именин, что никто Даже не реагирует. Просто вопросительно смотрят и ждут.
Маша, не торопясь, надела шляпу и, возвратясь к Ирине, медленно, по складам, не глядя ей в глаза, задумчиво объясняет, почему она уходит.
Ирина вяловато сопротивляется. Ольга отвернулась, отошла.
Соленый вслед Маше говорит малопонятную реплику, но смысл ее можно уловить — это замечание Маше. За то, что она так бросает сестру. Маша остановилась и вызывающе повернулась — что вы хотите этим сказать? Соленый пожимает плечами, не хочет расшифровывать.
Маша чувствует себя несколько виноватой и идет к Ольге, которая плачет. Утешая, по-мальчишески постукивает ее по плечу.
Внезапно входит Анфиса, торжественно сопровождая Ферапонта, который принес пирог от Протопопова. Для нее это подарок важный.
Сестры снимают эту «важность» молниеносной механичностью. Быстро взяли, передали, поставили, не посмотрев, отошли. Ирина снова легла. И уже нет ни Анфисы, ни Ферапонта, а пирог где-то там стоит.
Тузенбах перебирает клавиши.
Свободное копирование
