Одно из самых больших преимуществ жизни на Западе — это мир, и я не уверена, что все в полной мере понимают, какое это счастье. Правда, здесь существует преступность, но это совсем не то же самое, что бушующая вокруг война. Я навеки благодарна за то, что смогла получить здесь убежище и растить свое дитя в безопасности, ведь с тех пор, как мятежники свергли Сиада Барре[1] в 1991 году, в Сомали не затихают боевые действия. С того самого времени соперничающие племена постоянно борются за власть и влияние, и никому доподлинно не известно, сколько жизней унесла эта война. Могадишо, прекрасный город ослепительно белых зданий, построенных итальянскими колонистами, лежит в развалинах. Едва ли остался хоть один дом, на котором семь лет беспрестанных боев[2] не оставили бы своих отметин, — одни разрушены бомбами, другие изрешечены пулями. В городе не осталось ни следа какого бы то ни было порядка — ни правительства, ни полиции, ни школ.
Мне тяжело сознавать, что и моя семья не избежала жертв в этой войне. Дядя Волдеаб, мамин брат, такой веселый и так похожий на мою маму, погиб в Могадишо. Он стоял у окна, а его дом в это время стали поливать пулеметным огнем. Изрешетили все стены, а одна пуля залетела через окно и убила дядю.
Даже кочевников война не пощадила. Когда я встретилась в Эфиопии с братом Али, то узнала, что он был ранен и едва избежал смерти. Он шел один, пас верблюдов, тут налетели мародеры и прострелили ему руку. Али упал и притворился мертвым, а бандиты пошли своей дорогой, прихватив с собой все стадо.
И мама во время встречи в Эфиопии рассказала мне о том, что угодила в перестрелку и теперь носит в груди пулю. Моя сестра отвезла ее в больницу в Саудовской Аравии, но там сказали, что она слишком старая, ее уже нельзя оперировать. Это слишком опасно, она может не перенести операцию. Хотя, когда мы встретились, она выглядела крепкой, как верблюд. Она так и осталась «матушкой» — стойкой, неунывающей, и все шутила по поводу своего ранения. Я спросила у нее: что, пуля так и осталась в теле?
— Да, — ответила мама, — так там и сидит. Подумаешь! Может, я уже ее растопила за столько времени.
Эти междоусобные войны, как и обрезание женщин, порождены эгоизмом, жадностью и агрессивностью мужчин. Неприятно об этом говорить, но так оно и есть. И одно, и другое явление проистекают из их непреодолимого желания обладать своей территорией, обладать собственностью, а женщины входят в эту категорию и по обычаю, и по закону. Может, если отрезать им половые органы, моя родная страна превратится в земной рай. Мужчины угомонятся наконец и станут лучше понимать окружающий мир. Если не будет постоянных всплесков тестостерона, то не станет ни войн, ни убийств, ни краж, ни изнасилований. К тому же, если отрубить им интимные части, а их самих отпустить на все четыре стороны — пусть или истекут кровью, или выживут, как получится, — то, может быть, до них впервые в жизни дойдет, на что они обрекают женщин своего народа.
Моя цель — помочь женщинам Африки. Я хочу видеть, как они крепнут, а не слабеют, но практика УЖГ ослабляет их и физически, и морально. Поскольку в Африке все держится на женщинах, на них падает основная работа, мне нравится представлять, сколько же они могли бы свершить, если бы их еще в детстве не калечили на всю жизнь.
Несмотря на обиду за то, что сделали со мной, я не виню своих родителей. Я люблю маму и отца. В вопросе обрезания моя мама не могла за меня заступиться — женщина не имеет права голоса и не принимает никаких решений. Она сделала со мной то же, что некогда сделали и с ней самой, и с ее матерью, и с матерью ее матери. А отец просто не имел понятия о том, на какие мучения обрекает меня. Он знал одно: в нашем сомалийском обществе его дочь должна быть обрезана, иначе никто не пожелает взять ее в жены. Родители были жертвами своего собственного воспитания, тех обычаев, которые существуют уже не одну тысячу лет и остаются неизменными. Но если мы сегодня знаем, что благодаря вакцинации можно избежать болезней и смерти, мы знаем и то, что женщина — отнюдь не самка в период течки, ее верности и преданности можно добиться доверием и любовью, а не варварскими обрядами. Пришло время расстаться со старыми порядками, приносящими одни лишь страдания.
Я убеждена, что Бог сотворил мое тело совершенным при рождении. А уж потом люди ограбили меня, отобрали мою силу и оставили калекой. У меня украли женское естество. Если Бог хотел, чтобы этих частей тела у меня не было, для чего же он их создал?
Я молюсь о том, чтобы наступил день, когда ни одной женщине не придется испытывать на себе эту боль. Обычай должен кануть в прошлое. Люди станут говорить: «Вы слышали, в Сомали обрезание женщин запрещено законом?» Потом в другой стране, потом еще в одной — и так далее, пока во всем мире женщины не смогут чувствовать себя в безопасности. Какой же это будет счастливый день! И я не жалею сил ради того, чтобы он наступил. Иншалла — если так будет угодно Аллаху, так и сбудется.
Свободное копирование
