Оглядываясь назад - 8

   * * *

   ГЛАВА ТРЕТЬЯ

   ВСЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ ИНАЧЕ

   Вполне возможно, что если бы я и мама не были еще в Самарканде введены в заблуждение всей этой злонамеренной официальной ложью, то в конце 1943 года, когда началась массовая реэвакуация, мама поехала бы не в Москву, а именно в Воронеж. И возможно поселилась бы в своей квартире как законная ее хозяйка.

   Ну, а раньше? Допустим, сразу же после освобождения Воронежа от оккупации? Думаю, вряд ли.

   Попробую мысленно вернуться в самый конец января - начало февраля 1943 года. В то время я еще был в Самарканде и досрочно "в пользу фронта" сдавал сессию за первый семестр в Мединституте, и о судьбе Воронежа ни я, ни мама не знали абсолютно ничего. О том, что немцы находились в Воронеже, в сообщениях Совинформбюро не было сказано ни полслова. Постоянно, скрывая правду, твердили о каких-то упорных боях юго-западнее Воронежа. Ну а раз он официально не был в оккупации, то и освобождение его совсем не афишировалось. Где-то, исподволь об этом промелькнуло кратенькое сообщение Совинформбюро, но и это сообщение было вмонтировано в гораздо более обширные реляции об успешном наступлении войск Воронежского и Юго-западного фронтов "Малый Сатурн" на Острогожско-Россошанском и Воронежско - Касторненском направлениях, как продолжении операций Сталинградской битвы. "Радиоточки" у нас не было, и это сообщение мы тоже не слышали. Я случайно натолкнулся на него только сейчас на одном из сайтов, посвященных истории Воронежа. Следует к тому же помнить, что Воронеж был первым (после Сталинграда) областным центром, освобожденным от оккупации, и о реэвакуации в то время речи не было вообще. А когда в конце февраля 1943 года наступление Воронежского фронта, слишком сильно растянувшего свои тыловые коммуникации и потерявшего в ходе длительных, тяжелых боев три четверти личного состава, захлебнулось под Полтавой и Сумами, а затем еще и было вынуждено отступить из только что освобожденного Харькова, никто, и не думал о реэвакуации, тем более, массовой. Больше того, в то время даже разговоров о ней вообще не было. Поэтому, ни мне, ни маме мысль о возвращении в Воронеж в то время прийти в голову просто не могла. Реэвакуация началась только через полгода, во второй половине 1943 года, после завершения сражения на Белгородско - Курской дуге, повторного взятия Харькова, Полтавы, Сум и Киева, то есть только после того, когда на фронте произошел действительно крутой перелом, и Красная Армия, наконец, погнала оккупантов с Украины и Белоруссии до самой государственной границы.

   Мне очень трудно писать о том, как проходила эта реэвакуация из глубокого тыла, так как я в это время был уже в армии и просто не знаю, как там все это происходило. Странно, но об этом периоде войны почти ничего и нигде не написано. Практически нет об этом ни официальных документов, ни художественных произведений, описывающих, как все это было. Сонина сестра Рахиль рассказала мне, что отдельные предприятия, учреждения и институты реэвакуировались, вроде бы, более или менее организовано, а все остальные - как придется. Она не помнит, выдавались ли кем-либо официальные проездные или какие-либо другие документы тем, кто возвращался домой. Она говорит, что просто шли на запад многочисленные эшелоны теплушек, в которых везли разное оборудование возвращавшихся заводов, и ехало множество людей коллективами, семьями и в одиночку. Разумеется, не было и никаких проездных билетов. Все сами узнавали, куда идет тот или иной эшелон и сами устраивались на него, кто как мог. Рахиль не помнит, были ли организованы на железнодорожных вокзалах, по пути следования, какие-либо продпункты для тех, кто возвращался домой, что бы можно было отоварить хотя бы хлебные карточки. Во всяком случае, какой-либо централизованной организации возвращения эвакуированных, не связанных с какими-либо учреждениями, не было. Но, все же, это была уже массовая реэвакуация и люди как-то добирались до родных мест.

   Совершенно очевидно, что только в это время, то есть во второй половине лета и осенью 1943 года, мама уже могла бы поехать не в Москву, а в Воронеж. И, думаю, что если бы она знала, что Воронеж пострадал от оккупации вовсе не столь катастрофически, как это расписывала к тому моменту официальная пропаганда, то, наверно, так бы и сделала. У нее были на нашу квартиру все права. О том, что до войны мы были в ней прописаны, имелись соответствующие штампы в сохранившихся папином, мамином и в моём паспортах, а также в документах ЖАКТа. Тем более что существовало специальное Постановление СНК СССР за подписью Сталина, защищающее жилищные права всех возвратившихся из эвакуации. Думаю, что мама вполне могла застать нашу квартиру еще не заселенной другими жильцами. Но даже если бы квартира и оказалась уже кем-либо незаконно занятой, то мама могла бы обратиться за помощью к военному прокурору гарнизона, как вдова офицера, погибшего на фронте при исполнении служебных обязанностей. Тем более, что и я был уже офицером Советской Армии и находился в это время на фронте.

   Однако, это теперь теоретически все представляется легко осуществимым. А тогда? Практически? Ох, не знаю, не знаю! Одна, в полупустом городе, без друзей, без знакомых, без денег... И на зиму глядя? А где взять хлебные карточки в первое время, пока пропишешься и устроишься на какую-нибудь работу, если такую вообще можно было в то время найти. Хватило ли бы у нее просто физических сил на все это?

   Кстати, все лето и начало осени 1943 года (с июня до середины сентября) я ведь находился с рентгеновской группой Крснощекова и Яши Луцкого в Старом Осколе, то есть всего в каких-то 140-150 км по прямой и в 160-170 км по автодорогам от Воронежа. Да и поездом через Касторную было не намного дальше. Конечно, в период жестоких боёв под Белгородом работы у нас было очень много, и ни о какой отлучке в это время речи быть не могло. Но, в августе и, тем более, в сентябре, когда основной поток раненых был обработан, я вполне мог бы отлучиться на неделю (а то и больше) и съездить в Воронеж. Но мне эта мысль совсем не приходила в голову, и я даже не удосужился выяснить по карте, что от Старого Оскола до Воронежа было, всего-то, как говорят, "рукой подать". Видимо, дело было в том, что я в то время был все еще очень слабо социально адаптированным, по сути дела, мальчишкой, совершенно не самостоятельным, привыкшим жить за папиной и маминой спинами. К тому же был я тогда еще очень слабо знаком и с армейскими порядками, и вообще не знал, что можно было запросто получить для такого дела увольнительную на несколько дней. Командиром нашей ОРМУ в то время был очень славный пожилой человек майор медицинской службы Слуцкий. Он хорошо ко мне относился, наверняка меня бы понял и, полагаю, пошел бы мне навстречу. Но я даже не подумал о том, что все это было возможно.

   Не знаю, что я предпринял бы, если бы съездив тогда в Воронеж, обнаружил, что наш дом цел и невредим. И не знаю, смог ли бы я вообще что-либо конкретное предпринять в то время в принципе. Тем более, что никаких гражданских документов, подтверждающих мое право на эту квартиру и даже ключей от нее у меня тогда с собой не было. Но уж что-что, а достоверную информацию о действительном положении дел я получил бы полной мерой. Возможно, я вызвал бы маму в Воронеж телеграммой. Мой офицерский денежный аттестат у нее уже был, и этого для начала на жизнь могло бы хватить. Снабжение населения продуктами и, самое главное, хлебом, в Воронеже к тому моменту уже было более или менее налажено. Все областные и городские учреждения уже возвратились из Борисоглебска в Воронеж и, судя по официальной справке, в городе уже работали немногочисленные магазины, столовые, больницы, поликлиники и даже кинотеатр "Спартак". К октябрю месяцу, по данным все той же официальной справки, в Воронеж уже вернулось почти 70 тысяч жителей и жизнь начала довольно быстро входить в нормальное русло. Однако, повторю, это теперь легко рассуждать, а тогда мне такие мысли, даже в голову не приходили.

   К сожалению, у меня нет точных данных, когда и как мама уехала из Самарканда в Москву. В свое время я почему-то не спросил ее об этом, а сейчас спрашивать просто не у кого. Наверно, это произошло тогда, когда Ленинградский Рентгеновский институт реэвакуировался в Питер, то есть где-то как раз во второй половине 1943 года. Однако, не исключено, что это произошло уже в первой половине 1944 года. Ленинград был разблокирован и я, не без основания, думаю, что профессура Ленинградского Рентгеновского института тут же заспешила возвращаться домой, в свои собственные квартиры. По-видимому, мама и Галя поехали вместе с этим институтом, но не до Ленинграда (их там, разумеется, ни кто не ждал), а только до Москвы. Галя осталась жить у Фани, которая вернулась в Москву из Кувасая с Борисом и Вадиком во второй половине 1943 года, а маму временно приютили у себя Раввич-Щербо, вернувшиеся в Москву из Лебяжьего. Она поступила на работу в Московский Рентгеновский Институт на Солянке и работала личным рентгенолаборантом директора этого института Самуила Ароновича Рейнберга. Кстати и Рейнберг возвратился из эвакуации в Москву тоже во второй половине 1943 года. Вот именно в этот период мама, возможно, могла бы съездить в Воронеж, хотя бы на разведку, и удостовериться, в том, что дом наш цел и невредим. Но, повторю, она была тогда настолько сбита с толку всей этой лживой официальной информацией о якобы тотальном разрушении Воронежа, что и ей такая мысль даже в голову не пришла и она осталась жить в Москве, фактически приживалкой у Раввичей, на "куриных" правах, без каких-либо перспектив получения своей крыши над головой. Видимо поэтому-то она так легко и с такой радостью согласилась поехать со мной в Сталино к Соне, даже не задумавшись о том, что нас там могут и не ждать.

   Конечно, если бы всё случилось так, как оно, по-видимому, вполне могло случиться, то, вернувшись в 1946 году из армии, я, естественно, поехал бы не в Москву, а прямо домой, в Воронеж, и вызвал бы туда из Сталино Соню с Аллочкой. В Воронеже был (и есть сейчас) прекрасный мединститут, который, как я уже писал, еще в 1925 году окончил мой отец, и мы с Сонечкой могли бы окончить его точно так же, как мы окончили в свое время мединститут в Сталино. Надо думать, что ни Казахстана со всеми этими Терликбаевыми, Балмухановыми и Досумбековыми, ни Узбекистана со всеми и всякими Абдурасуловыми на нашем пути бы не возникло, да и вся наша жизнь сложилась бы совершенно иначе. Была бы она лучше или хуже той, которую мы прожили, я не знаю, но то, что она была бы совершенно другой - это абсолютно точно. Но самое главное заключается в том, что все эти годы мы прожили бы именно дома, а не по дороге к нему, и не скитались бы по чужбинам, словно перелетные птицы. И вполне возможно, что не покидающее нас все эти годы подспудное, давящее чувство какой-то временности, неприкаянности и отрыва от родных корней свалилось бы с наших плеч. Но это наклонение сослагательное.