К середине ночи я так простыл, что решил идти внутрь корабля. Но не посчастливилось. В проходах, набитых народом, темнота была кромешная. Я вдруг наткнулся на группу женщин, которые стонали, кричали, я ничего не мог понять. К счастью, за мной появился матрос с фонарем. При свете фонаря мы разглядели шестерых женщин, распластавшихся в проходе.
— Что тут происходит? — спросил матрос.
— Ох, батюшка, рожает, и нет никого помочь!
Матрос посмотрел на меня вопросительно.
— Вы доктора найти можете?
— Не знаю, посмотрю. Во всяком случае нужна горячая вода да второй фонарь.
Меня удивило, что ни одна из остальных пяти женщин не предложила помощи. Я полез в темноте, через тела лежащих, в кают-компанию. Я заметил, что теперь, когда я стал занят, меня перестало тошнить.
В громадной кают-компании горела только одна лампочка. Стоны и оханье, вероятно, многие, как я, в первый раз на море.
— Пожалуйста, есть тут доктор?
Никто не отозвался.
— Есть тогда фельдшер или сестра милосердия?!
Никакого ответа. Я повторил вопрос два или три раза, но ответа не было. :
В отчаянии я пошел обратно. По дороге зашел в каюту. Элла спросила меня, что происходит.
— Да там какая-то женщина рожает, а я доктора найти не могу.
— Да вы сами справитесь, смотрите, как вы за Еленкой ходите, — сказала она в шутку.
Я зашел в каюту только потому, что оставил там шашку, на ножнах которой был приклеен санитарный пакет, который, я думал, мог бы доктору или кому-нибудь другому пригодиться. Неужели среди всех этих людей нет акушерки? Но вернулся и нашел только матроса с двумя фонарями и ведром горячей воды.
— Это не очень чистая, — он сказал. — Нашли кого-нибудь?
— Нет, не нашел.
— Так что ж мы будем делать?
— Мы вдвоем справимся.
Я знал, что в санитарном пакете были марганцевые кристаллы. Женщина, которая рожала, была лет 35-36. Я ее спросил:
— Это что, ваш первый ребенок?
— Нет, нет, четвертый.
— Да вы знаете, что делать? — спросил испуганно матрос.
— Да, знаю, — солгал я, видя, что никто не помогает.
Только несколько дней тому назад я присутствовал на родах дочери старшины, да видел достаточно отелений с детства. С Божьей помощью как-то справиться нужно. Я вдруг вспомнил, что Бутчер потребовал чистые полотенца и нитку шелка. У него был какой-то пакетик, из которого он вынул скальпель. Ничего такого у меня не было. Вдруг вспомнил перочинный ножик.
Женщина стонала, вскрикивала, соседки рядом охали. Две из них нашли какие-то чистые тряпки. Одна стала вытягивать нитки из, как она говорила, шелковой шали.
Вода с марганцем превратилась в малиновую жидкость. И вдруг, под оханье соседей, появилась голова ребенка. Я был удивлен, как быстро после этого выскользнуло все тело. Я стал действовать совершенно механически, повторяя то, что делал Бутчер. Моя робость незнания исчезла только потому, что нужно было действовать. Потом я удивился, как просто все вышло, даже стало смешно.
Матрос и я на корточках, при двух фонарях и парующем ведре, женщина с раскинутыми ногами, три освещенных испуганных липа соседок и ребенок в смеси воды и крови, какую картину мог бы написать Рембрандт!
Все пошло как будто по заказу. Мой нож над зажженной матросом спичкой, перевязка пуповины шелковой нитью... Я поднял девочку, и сразу же одна из женщин пришла в себя:
— Не так, не так, дайте сюда.
Взяла за ноги и потрясла, девочка закричала.
Как видно, я был напряжен, потому что как только я передал ребенка, обозлился:
— Так если вы знали, чего же не помогали?!
Что она ответила, не помню.
— Так теперь вы приберите и смотрите за матерью.
Мы с матросом встали.
— Это вы умно сделали! — сказал он с уважением.
— Ничего не умно, вы сами могли бы это сделать, но что эти дуры в углу сидели и нас в акушеров превратили, вот сукины дочери...
Мы вышли с матросом на палубу. Единственно, чем я был доволен, что вся эта катавасия меня вылечила от морской болезни. „Ксению” продолжало качать, но на меня это уже не действовало.
Перед вечером мы пришли в Феодосию. К моему удовольствию, „пациентка” моя спускалась по сходням, неся на руках ребенка. Спустилась и моя кафе-шантанная дама. Теперь койка была свободна, и я проспал до самой Ялты.