Я хотел бы еще сказать два слова о будничной жизни Тургенева. Жил он, как известно, в Париже в семействе Виардо, с которым связывала его старая дружба. Преданность его этому семейству была безгранична. Когда приятели упрашивали его вернуться и навсегда поселиться в России, он обыкновенно отвечал им: "Не думайте, что меня удерживает за границей привычка или пристрастие к Парижу; не думайте, что у меня здесь много друзей или близких знакомых. Я не в состоянии указать ни одного дома, в котором бы мог запросто провести вечер; но жить вдали от своих мне тяжело. Переезжай они завтра в самый невозможный город: Копенгаген, что ли, я последую за ними".
Помню я, как часто Тургенев бросал нас среди обеда, чтобы, как он выражался, проводить своих дам (г-жу Виардо и ее дочерей) в оперу или в театр. Помню, как отказывался он от целого ряда приглашений, не желая пропустить вечернего чтения или партии экарте. Не обедать или не завтракать дома было для него лишением, и он соглашался на него только ради свидания с соотечественниками. Живя по личным причинам в Париже, он в то же время служил русским интересам. Мы называли его шутя "послом от русской интеллигенции". Не было русского или русской, сколько-нибудь прикосновенных к писательству, живописи или музыке, о которых так или иначе не хлопотал бы Тургенев. Он интересовался успехами русских учениц г-жи Вирдо, вводил русских музыкантов в ее кружок, состоял секретарем парижского клуба русских художников, заботился о выставке их картин, рассылал в парижские редакции рекламы в их пользу, снабжал обращавшихся к нему личными рекомендациями, ссужал нуждающихся соотечественников деньгами, нередко без отдачи, хлопотал лично и через приятелей о своевременной высылке денег заграничным корреспондентам и не отказывался даже от непосредственного ходатайства пред властями за эмигрантов, не настолько скомпроментированных, чтобы не иметь возможности рано или поздно вернуться на родину. Помню еще об одном случае, резко очерчивающим всю доброту Ивана Сергеевича. В числе прибывших в Париж молодых эмигрантов был еврей, племянник Гинцбурга. До бегства его из России, Гинцбург давал ему средства к образованию, после же приезда в Париж, в этих средствах ему было отказано и он остался без угла. Тургенев сам поехал к Гинцбургу и лично упросил его оказать молодому человеку, по крайне мере, некоторую денежную поддержку.
В отличие от Достоевского и Григоровича, Тургенев никогда не искал доступа ко двору. Он знаком был с некоторыми из великих князей, но этим знакомством он был обязан их собственному желанию.
Первый шаг к знакомству сделан был не им. Бывая в Петербурге, он несколько раз показывался в мраморном дворце Екатерины Михайловны. Отношения с ним были завязаны еще при жизни Елены Павловны и продолжались и после ее смерти — при ее дочери Екатерине Михайловне.
С покойным государем Александром III Тургенев познакомился в Париже. Желая видеть его, государь обратился к Орлову и просил запросто пригласить на завтрак в посольство. Тургенев рассказывал мне следующее об этом свидании: Александр Александрович спросил его, почему он не присутствовал на юбилее Крашевского. Тургенев сослался на болезнь Его собеседник посмотрел на него многозначительно и сказал: "Хорошо сделали, Иван Сергеевич! Хорошо сделали!" Действительная же причина, почему Тургенев не был на юбилее, та, что сам Крашевский, любивший Тургенева, просил его не приезжать, так как не рассчитывал на хороший прием русского со стороны своих соотечественников.
Когда я спрашивал Тургенева об его последней поездке в Россию и о том, являлся ли он ко двору, он отвечал мне: "Что бы я там стал делать?"
Григорович неоднократно старался заманить его туда, но на этот раз Тургенев обнаружил несвойственное ему упорство. С тем же упорством отклонил он предложение повидаться с Аксаковым, несмотря на старинные отношения с ним. "Не могу же я искренне беседовать с человеком, который считает меня чуть не поджигателем", — заметил он по этому случаю.
Нечего и говорить, что Тургенев не мало не сочувствовал терроризму. Он постарался даже оттенить свое отношение к событию 1 марта 1881 года личным присутствием на панихиде. Когда крестьяне села Спасского обратились к нему с просьбой о денежной помощи на открытие часовни в память Александра II, он не отказал им в их ходатайстве. С другой стороны, он не отказывал также в ссудах без отдачи тем из русских, которые на чужбине оставались без денег, не спрашивая их об их убеждениях.
Свободное копирование
