Но есть анекдоты про Николая Хрисанфовича другого характера, более интересного, даже не лишенного своеобразного остроумия и непринужденного юмора.
Однажды, просит он меня поставить для него драму «Велизарий», заглавную роль которой он считал своею коронной.
— Нельзя, — отвечаю я, — подходящих костюмов нет.
— Как нет? Мало ли у вас разного тряпья имеется.
— Кое-как «Велизария» ставить нельзя…
— Зачем кое-как, — мы его на ура разыграем…
— Я не относительно актерских сил говорю, а про костюмы…
— У меня есть свой костюм, мне не надо… Может и у других что-нибудь из своего наберется…
— Ну, хорошо! А во что мы оденем аланов?
— Аланов? Да это самая простая штука. В древности-то аланы, тоже что ныне уланы. Нарядить их в гусарские куртки, — вот тебе и все…
В другой раз, Николай Хрисанфович, играя роль Швейцера в излюбленной провинциею трагедии Шиллера «Разбойники», разрядился самым невероятным образом. Путем долгого размышления он дошел до того, что перед публикой явился какою-то пестрой чучелой. На плисовые русские шаровары он надел колет француза, сапоги натянул с испанскими раструбами, на плечи набросил плащ Альмавивы, голову покрыл турецкой чалмой…
— На что ты похож? — обратился я к нему, первый раз в жизни видя столь оригинальный костюм Швейцера. — Разве можно одеваться таким уродом?
— Почему же не можно? — удивился он моей наивности и с чувством собственного достоинства разъяснил: — Нужно всегда вникать в роли поглубже. Рассуди-ка ты сам — Швейцер-то кто?
— Разбойник!
— Ага! — радостно воскликнул Рыбаков, точно уличив меня в сознании. — Разбойник! А разве для разбойников мода существует? Они что украдут — то и носят! Даже пословица такая есть: «доброму вору — все в пору»… Примерно, подвернулся разбойнику под руку русский мужик — он сейчас с него цап-царап шаровары — и в носку; удалось стянуть с проклятого турки чалму — и в носку; оплошал француз колетом — в носку; пришлось с испанца стащить плащ — в носку. Вот тебе самый правдивый костюм разбойника и вышел!
Рыбаков очень любил роль Бессудного в комедии Островского «На бойком месте». Играл он ее не один десяток раз и знал всю наизусть превосходно, но тем не менее всегда нуждался в подсказывании суфлера. По укоренившейся привычке, многие актеры, как бы хорошо не знали своей роли, без суфлера не могут двух слов связать на сцене. К таким принадлежал и Николай Хрисанфович.
Однажды, когда принимал участие в этой комедии Рыбаков, по оплошности помощника режиссера суфлер не был посажен в свою будку, а занавес взвилась. Нужно заметить, что суфлерская будка была так неудобно устроена, что вход имела со сцены, посредством люка. Таким образом, при открытом занавесе суфлеру не представляется никакой возможности проникнуть в подполье и приступить к своим обязанностям.
Как известно, в первом явлении два действующих лица: содержатель постоялого двора Бессудный и ямщик Разоренный. Рыбаков, по ремарке, сидел на авансцене у стола, неподалеку от него стоял ямщик… Как только увидал, при поднятии занавеса, Николай Хрисанфович, что суфлера на месте нет, куда девалось знание роли, только и вертелся на языке вступительный вопрос:
— Отпрег?
— Отпрег, — ответил по пьесе Разоренный.
Не зная, что говорить дальше, Рыбаков повторил в величайшем смущении ту же фразу и получил на нее тот же ответ. Откашалянулся он и снова пробасил:
— Так ты говоришь, что отпрег?
— Да, отпрег…
— Гм… отпрег… это хорошо… Да верно ли что отпрег?
— Верно-с, отпрег…
— Так-с… Так, значит, ты отпрег?
— Да, отпрег…
— Гм… совсем отпрег?
— Совсем-с…
После продолжительной паузы, он опять спрашивает:
— Так ты отпрег?
— Отпрег!…
— Отпрег, говоришь?
— Отпрег…
Наконец, такое безвыходное положение Рыбакову надоело и он во всеуслышание крикнул в порталы к плотникам:
— Не понимаете, черти, что ли, что занавес нужно дать…
Перед удивленными зрителями спустилась на одну минуту занавес. Суфлер был водворен на свое место и комедия продолжалась благополучно, в надлежащем порядке. Рыбаков, по обыкновению, играл так, что заставил публику забыть комический пролог, автором которого пришлось ему быть по вине рассеянного сценариуса.