В восемь часов утра в полной форме отправился являться. Прихожу в переднюю квартиры полкового командира, застаю трех офицеров при шарфах, одного унтер-офицера и рядового с ружьями, в ранцах и горниста с трубой. Спрашиваю, как мне явиться к полковнику. Говорят, подождите здесь, он сейчас выйдет, тогда представитесь. Ждем. Через несколько минут, в течение которых один из офицеров все осматривал унтера и рядового, поправляя на них то ранец, то какой-нибудь крючок, то повторяя: "Смотри же, подходить смело, говорить громко, внятно", -- отворилась дверь, и на пороге предстал полковник, видный средних лет мужчина, с проседью, строгий, внушительный взгляд. Как только он остановился, к нему подошел офицер, вытянувшись в струнку, руки по швам:
-- Господин полковник, на всех постах и караулах Его Императорского Величества обстоит благополучно. -- Отступил в сторону.
Подходит другой:
-- Господин полковник, дежурным по караулам в укрепление Ишкарты назначен. -- Отступил.
Третий:
-- Господин полковник, визитир-рундом назначен.
Полковник, делая вид, что меня не замечает, обращается к унтер-офицеру:
-- Подходи.
Тот берет на плечо, подходит три шага, вытянувшись, выпучив грудь, втянув живот, смотря прямо перед собой, остановился, громко говорит:
-- К вашему высокоблагородию от 15-й мушкетерской роты на ординарцы наряжен. -- Едва заметно легкое дрожание в голосе.
-- Как тебя зовут?
-- Иван Бондарчук, ваше высокоблагородие.
-- С которого года на службе?
-- С 1844-го, ваше высокоблагородие.
-- Какой губернии?
-- Катеринославской, ваше высокоблагородие.
-- Налево кругом, в свое место.
Поворачивается, как следует по уставу, отходит.
-- Подходи, -- обращается полковник к рядовому.
-- К вашему высокоблагородию для обсылок прислан.
Повторяется та же процедура.
-- Горнист, играй номер 9-й.
Раздаются резкие, в комнате невыносимые, звуки.
-- Ординарец, пой сигнал.
-- Рассыпьтесь, молодцы, за камни, за кусты, по два в ряд! -- пропел потеющий, дрожащий унтер каким-то надтреснувшим голосом.
-- Горнист, номер 4-й пой.
-- Левому хлангу.
У полковника появляется едва заметная улыбка -- без сомнения, от хланга, вместо фланга (хохол говорит наоборот: фост вместо хвост и хвантазия вместо фантазия).
То же повторяется с вестовым.
Затем полковник говорит: "Хорошо", на что раздается громко: "Рады стараться, ваше высокоблагородие!". Обращаясь к офицерам: "Мое почтение". Те начинают выходить, а полковник обращает ко мне вопросительный взгляд. Тогда я, наконец, подхожу, подражая уже только что виденному, вытягиваясь в струнку.
-- Господин полковник, честь имею явиться: зачисленный в Дагестанский пехотный полк поручик З.
-- Когда прибыли? Где прежде служили?
Ответив на эти вопросы, вынимаю из кармана письмо от генерала Вольфа и подаю.
-- От кого?
-- От Николая Ивановича Вольфа, -- говорю.
-- А генерал вас лично знает?
-- Точно так, -- говорю, -- имею честь быть лично знакомым.
-- Что поделывает Николай Иванович?
-- Слава Богу, -- говорю, -- здоров; поручил мне передать его поклон.
-- Извольте явиться в полковую канцелярию и ожидать дальнейших приказаний, -- сказал полковник, кивнул мне и с нераспечатанным письмом удалился.
Во всей этой сцене, если хотите, не было ничего особенного, но для меня, новичка, ничего подобного не видавшего, в полнейшей серьезности, с какой все это проделывалось, вроде какого-то священнодействия, выразился какой-то новый мир, странный, не вполне мне понятный, отчасти комический... С течением времени, постепенно, видя и проделывая ежедневно сам все эти артикулы тогдашней сложной фронтовой службы, я привык к ним: они уже не казались мне такими странными и весьма редко возбуждали смех, хотя в других полках они или почти вовсе не практиковались, или, во всяком случае, далеко не с такой педантичностью, что не мешало им служить и драться ничуть не хуже Дагестанского, где описанная процедура с ординарцами повторялась неукоснительно каждый день.
Из дальнейшего рассказа о службе моей в Дагестанском полку читатель увидит, что в нем по заведенным полковником Броневским порядкам вообще преобладало много такой мелочной педантичности, такой не совсем нужной строгости и какого-то холодно-мрачного "в страхе держания", напоминавших чуть не времена павловские, которые вообще в кавказских войсках не практиковались, не были в обычае, нередко осуждались даже высшими начальниками, лучше изучившими дух войск и условия их тяжелой службы, а в офицерских кружках своего полка возбуждали неудовольствие, от чужих полков насмешки и глумления... Ишкарты были прозваны монастырем, а полковник -- игуменом. И действительно, то и другое было так похоже на правду. При всем том, не греша перед истиной, должен сказать, что Павел Николаевич Броневский был человек вполне достойный, действовавший так в силу своих убеждений, считавший строгость, педантизм и прочее неизбежными в военной службе. Сам подавал пример своим замкнутым, спартанским образом жизни, своей неутомимой деятельностью, порядком и исполнительностью. Любви подчиненных, само собой, приобрести он не мог, но в уважении никакой беспристрастный человек не мог ему отказать. Характер тяжелый, желчный, суровый, внушавший страх полку и, несмотря на то, не внушавший к себе особенно неприязненных чувств или даже неуважительных отзывов. Заявлялись неудовольствия, роптали нередко на чрезмерную строгость, но в то же время отдавали ему во многом справедливость. Тогда же о других командирах, державшихся совершенно другой системы командования, не педантов, вовсе не строгих, мне нередко приходилось слышать самые презрительные отзывы.
Свободное копирование
