Прошло дня два, от Гаджи-аги ничего еще не получалось, вдруг нарочный доставляет мне предписание князя Эристова тотчас прибыть в Закаталы "по экстренным делам службы". Не зная, в чем дело и предполагая действительно что-нибудь экстренное, я сел на коня и поскакал. Сделав почти без отдыха сорок пять верст под дождем и резким осенним ветром, я слез в Закаталах с лошади весьма утомленный, порядочно промокший и прозябший и пошел прямо к Эристову. Не успел я разинуть рот для неизбежного "честь имею", как на меня посыпался град тех распеканий, какие в добрые старые времена составляли специальную славу всероссийского начальства. "Да как вы, милостивый государь, смели принять на себя роль наместника; вы налагаете своей властью взыскания на целые общества; вы сочли себя самостоятельным ханом; вы забыли, что я здесь ваш прямой начальник, что без меня вы шагу ступить не смеете; вы думаете, что в эполетах вы уже важный человек; да их как дали, так и снимут мигом; я вас сюда назначил, я вас одним росчерком пера и уничтожить могу" и т. д. и т. д., с криком, пеной у рта и беснованием; забываясь, он подергивал висевшей на повязке раненой рукой, что, очевидно, производило сильную боль и выражалось на лице болезненными гримасами; не дал он мне выговорить ни единого слова, все возобновлял крик, вертя в руках прошение Алмалинского общества, и закончил: "Извольте прийти завтра для подробного объяснения; мне теперь некогда больше с вами толковать". Я машинально повернулся и вышел, совершенно разбитый нравственно и еще больше физически; голова горела, а во всем теле чувствовалась сильная дрожь; я поспешил на квартиру, чтобы обсушиться и согреться, но это не помогло, ночью у меня оказался сильный жар; послали за доктором, начались прикладывания к голове льда и всякие лечения; я пролежал две недели. Взбалмошный Эристов по два раза в день присылал узнавать о моем здоровье, сам приходил наведываться, и когда мне уже стало лучше, болтал и острил как ни в чем не бывало!.. Просто обезоруживал человека, и рассердиться на него нельзя было.
Между тем от секретаря окружного управления я узнал, что по представленной алмалинским старшиной просьбе всего общества Эристов тотчас велел написать моему помощнику, без сомнения подстрекнувшему жителей на жалобу, приказ прекратить всякие действия, возвратить скот жителям, а меня вытребовал в Закаталы. "На том это дело-де и остановилось, да князь уже и забыл о нем".
Оправившись от болезни, я явился к Эристову и разъяснил все дело подробно, высказав ему, что вместо всей истории следовало прежде потребовать от меня письменного объяснения и тогда уже делать распоряжения; а прямым приказом помощнику я оскорблен в глазах жителей, и теперь, очевидно, они на мои угрозы будут отвечать смехом. Он не хотел сознаться, что поступил по-мальчишески и оставался при своем, что я кругом виноват, позволив себе принять меру, которую только наместник вправе был утвердить. За излишнюю же горячность в распекании если не прямо извинялся, то, очевидно, старался смягчить дурное впечатление, сворачивал от делового разговора к разным шуткам, намекал на мои якобы донжуановские похождения среди татарок и т. п. Прекратил и я дальнейшие препирания, объявив, что желаю просить четырехмесячный отпуск в Россию для свидания с родными, которых оставил уже почти восемь лет тому назад. Эристов согласился, но требовал, чтобы я категорически заявил, намерен ли я возвратиться к своей должности в Элису или отпуск есть только предлог уехать совсем? Мне хотя и весьма хотелось оставить эту военно-полицейскую службу и пойти прямой военной дорогой, не зная еще, как удастся все это устроить, я не решался прямо отказываться от должности; я объявил, что иду в отпуск и намерен возвратиться к сроку.
Затем я явился к генералу Чиляеву, доложил и ему об отпуске; он также спросил, намерен ли я возвращаться, прибавив, что требует этого от меня в уверенности, что теперь, зная язык и местные условия, я буду полезен в этом крае. Вообще Б. Г. Чиляев был очень любезен, благодарил за деятельность в тревожное летнее время и повторил требование возвратиться в срок.
Исправлять мою должность назначили какого-то чиновника Вакуловского, который вместе со мной на другой день и выехал в Ках. В течение двух-трех дней я сдал ему все управление, собрался в дорогу, попрощался с беками, товарищами по охоте, уверив всех, что в апреле буду назад, и 15 декабря 1849 года выехал в Тифлис.
Свободное копирование
