Вторник, 26 декабря 1944 года Весь день ослепительное солнце. Утром ходил пешком в Лапад выяснить, есть ли у семьи Мустапич основания претендовать на английское гражданство. Взял с собой переводчика из штаба. Обошли по окружности весь полуостров, прежде чем нашли их дом – маленькую, видавшую виды виллу. Отослал переводчика обратно, позвонил и вошел. В первый момент решил, что попал в притон: по сумрачному холлу прогуливалось множество каких-то вполне миловидных юных дев, некоторые в халатах. Меня провели в скудно обставленную, небольшую гостиную с новогодней елкой в углу. Миловидные юные девы – на поверку их оказалось не более четырех – вошли за мной следом и, в ожидании отца, Мустапича-старшего, принялись ублажать меня разговорами. Я и сейчас не до конца уверен, что был неправ касательно предназначения этой виллы. Наша беседа проходила в атмосфере повышенной сексуальности. Особенность этой семьи заключалась в том, что те ее члены, которые были югославами, по-английски изъяснялись вполне сносно; «чистые» же англичане не могли сказать на этом языке ни слова. На то, чтобы разобраться в их деле, времени ушло немало. Старший Мустапич был по рождению австрийским подданным, эмигрировал в Новую Зеландию, где, купив молочную ферму, нажил приличное состояние. По его словам, в 1903 году он получил новозеландское гражданство. В Новой Зеландии он женился на югославке по имени Булог, у которой было три брата-антипода: Том, Джо и Стив. Все дочери, несомненно, родились в Новой Зеландии. На четверых у них было два свидетельства о рождении и один паспорт (выданный консулом в Сараеве в 1937 году). Одна из дочерей, у которой – единственной – были в наличии и свидетельство о рождении, и паспорт, недавно вышла замуж за православного обойщика, который в настоящее время находился в 29-й партизанской дивизии. Ее старшая сестра тоже была замужем – за печником. Они очень мило надували губки, когда говорили, что больше англичанками не являются, и просили, чтобы их развели. Две младшие дочери были, безусловно, англичанками, но по-английски не говорили. Несмотря на это, одна из них – сообщил мне по секрету ее отец – надеялась выйти замуж за английского солдата. Эти две девушки боялись, что их заберут в партизаны. В семье разделяли идеи Пальмерстона о ценности английского гражданства и полагали, что, коль скоро у них будут все «необходимые бумаги», им не грозят ни опасности, ни мошенничество. Я подробно записал все обстоятельства их дела и обещал послать запрос в Бари. За это они угостили меня ракией и сладким печеньем и на прощанье одарили ослепительными улыбками. И все же не в борделе ли я побывал?
Свободное копирование
