Из дневников 1911-1965 - 382

В Имвросе предпринимались попытки преодолеть хаос. Возле церкви был открыт пункт первой помощи, в виноградниках создан район сосредоточения. В деревне скопилось огромное количество грузовиков, и я пошел по дороге, чтобы отправить несколько машин в горы за нашими людьми.

Через дорогу ко мне бросился офицер.

– А ну назад! – крикнул он.

Я спросил, кто отвечает за транспорт.

– Я, – ответил он. – Дальше прохода нет, сказано же.

Я стал задавать ему вопросы про грузовики. Тогда он сказал, что на грузовики ему наплевать.

Я сказал:

– Держите себя в руках.

Он разозлился:

– Что вы, собственно, хотите этим сказать?

– Только то, что сказал. Если вам страшно, это еще вовсе не значит, что надо хамить.

– Ничего мне не страшно, – сказал он, надувшись, как маленький мальчик, и объяснил, как найти офицера, отвечающего за транспорт. Я было начал рассказывать офицеру, что? мне от него надо, но тут показался самолет, и офицер спрыгнул в канаву. Я последовал его примеру, продолжая тем не менее говорить, однако, пока у него над головой ревел вражеский аэроплан, он и слышать ничего не хотел. Офицер счел, что транспорт мне нужен, чтобы спуститься к морю, и упрямо бормотал: «За Имвросом никакого транспорта». Он переадресовал меня генералу Уэстону, разместившемуся со своим штабом в деревенской избе, и генерал сказал, что грузовики уже отправлены.

Всю первую половину дня мы пролежали под стенами виноградника. С воздуха нас, кажется, обстреливали из пулеметов, но мы спали. Боб поехал к Уэстону, и тот велел нам подождать до темноты, а потом отойти в конец Имвросского ущелья и отбивать атаки противника, пока не пройдут все отставшие от своих частей. Танк мы оставили на дороге с включенным мотором и вытекающей из бака водой, и он весь день отпугивал противника. На этом этапе Мердок от нас отделился – предпочел добираться до Александрии своим ходом.

После Имвроса дорога делала крутой вираж и дробилась на несколько рукавов. Левый рукав через ущелье спускался к берегу; между входом в ущелье и нижней частью дороги были деревня и другое ущелье, поменьше; дальше дорога вилась по склону горы, через еще одно ущелье с большим количеством пещер, и спускалась в Сфакию, порт, где мы должны были погрузиться на корабль. В обычных условиях спуститься с гор в бухту не составляло особого труда, но мы так устали, что небольшое расстояние казалось нам непреодолимым. Полмили подъема в гору стали для нас тяжким трудом.

Вскоре после полудня валяться в винограднике нам надоело, и, поскольку самолетов противника в это время было мало, Боб решил передислоцировать штаб бригады при свете дня. Ущелье было великолепно; сужаясь и углубляясь, оно становилось похоже на барочный пейзаж семнадцатого века; на полпути мы вышли на круглую площадку, где бил родник чистейшей, ледяной воды. Постепенно проход через ущелье расширялся, и нам открылись многочисленные пещеры.

В пещерах уже давно прятались оборванные, голодные, перепуганные австралийцы. Всякий раз, когда они слышали, как летит самолет (и когда не слышали тоже), они кричали: «Самолет! Прячься!» и открывали огонь по тому, кто оказывался рядом. Слышно было, как из пещер доносятся вопли: некоторые австралийцы жили в пещерах с критскими женщинами. По ночам кое-кто из австралийцев совершал вылазку и грабил запасы продовольствия. Одни умирали от голода, зато у других скопились огромные запасы съестного, украденного таким образом.

При подходе к деревне, неподалеку от тропинки, мы нашли среди мощных скал и оливковых деревьев поросшую травой полянку и встали на ней штабом. А попросту говоря – устроили привал. Мердок и штабной капитан исчезли, и увидели мы их, только вернувшись в Александрию. Многие связисты отстали, да и нужды в них, по существу, не было; разведка тоже бездействовала, кого-то из разведчиков пару раз использовали в качестве гонцов. Не было ни карты местности, ни записей поступавших донесений, ни лога.

Пресвитерианский священник добрался до Александрии своим ходом; насколько мне известно, обязанности священнослужителя он не отправлял ни разу. По возвращении в Александрию он выставил солидный счет за личное имущество, «утраченное в результате боевых действий». За пропавшую Библию он требовал возмещения в размере одного фунта, за каждый сборник гимнов – полгинеи; настаивал, чтобы ему вернули деньги за два костюма хаки, в которых он совершал богослужение, а также за рубашки «тончайшего полотна». Вскоре после этого он отбыл в Палестину, откуда больше не вернулся. Когда мы занялись подсчетом расходов на питание, выяснилось, что он не оплатил и десятой части им выпитого. Имя этого дородного молодого человека я запамятовал; друзья, кажется, называли его Эндрю.

Вечером мы с Бобом отправились на поиски офицера, отвечавшего за погрузку на корабль; нам сказали, что он находится поблизости, в живописной деревеньке, примостившейся на крутом склоне горы, с двумя церквями и несколькими колодцами. Колодцы почти совсем высохли, и в деревне дурно пахло. У колодцев толклись отставшие солдаты, они наполняли бутылки водой. Офицера мы не нашли, зато узнали, что Фрайберг сидит в пещере на западном склоне горы, в том месте, где дорога делает крутой вираж. Чтобы попасть туда, нам пришлось пересечь еще одну неглубокую лощину, на склоне которой росли уступами оливковые деревья. В лощине скопились греки и австралийцы в надежде, что их оттуда вызволят. Нам они сказали, что этой ночью планируется вывезти только раненых.

Фрайберга мы отыскали, когда уже смеркалось. Он сидел у входа в пещеру в окружении штабных офицеров и прощался с новозеландцами, которые вечером уезжали. Некоторые его фотографировали, и он подписывал им свои фотографии. Он дал нам полчашки шерри и по столовой ложке фасоли, что было очень кстати. Судя по всему, к боевым действиям он утратил всякий интерес и с гордостью рассказывал, с каким успехом отбивал атаки парашютного десанта на востоке острова. Боб спросил его насчет приказа о погрузке, и Фрайберг ответил: «Вы пришли последними – и уплывете последними».

Среди офицеров был одноглазый болван с нарукавной повязкой «Начальник квартирмейстерской службы». «Когда противник высовывает голову, стреляйте в эту голову, – поучал он нас. – Стреляйте, пока не спрячется». Сам же он на следующий день вылетел с Крита самолетом. Я прервал его рассуждения, попросив выдать нам пропитание. Он вложил мне в руку толстую пачку греческих банкнот со словами: «Купите себе еды. И каик купите». Тогда я сказал, что наши люди весь день ничего не ели, собственных же запасов у нас нет. На что он сказал, чтобы мы взяли продовольствие со склада на набережной Сфакии, и выписал соответствующее распоряжение, где, в частности, говорилось, что мы должны выставить перед складом охрану. Трудно сказать, что он имел в виду. Я попытался объяснить, что с учетом нашего положения на востоке это невозможно. «Про восток мне ничего не известно», – отрезал он. Этого олуха, насколько я помню, звали Бранскилл.

Потом мы с Бобом пустились в обратный путь. В темноте пересечь ущелье оказалось делом непростым; часа два мы карабкались по скалам, Боб упал и сильно расшибся, после чего было решено провести остаток ночи в церквушке на вершине горы, откуда было слышно, как в Сфакии идет погрузка на корабль. Моряки подняли невообразимый шум. «Кто-нибудь еще в лодки садится?» – донесся до нас их крик перед самым отплытием. Будь посадка лучше организована, они могли бы вывезти на несколько сот человек больше.