Февраль — март — Питер этого времени во мне жив, как с трудом разбираемые наброски в блокнот; вот безвкусица неуютного номера на углу Караванной; на столике чай; из теневого угла торчит нос; это — Блок; слишком быстро он выпускает дымок папироски; я словоохотливее, чем нужно; Л. Д., скучая, зевает; Блок встает, прохаживается, садится, отряхивает пепел, отрезывает:
— «Нет, у нас в Петербурге — не так!»
Я — москвич: москвичи не умеют повязывать галстук; я ощущаю: приезд мой — вторжение в его личную жизнь (сам же звал); его рот отведал лимона.
Не так и не то!
Л. Д. встала:
— «Спать хочется!»
Вот — я у Блоков: белые, холодные стены с зелеными креслами, с чистыми шкапчиками не рады, что я в них сижу; Александра Андреевна, кутаясь в шаль, говорит о своих сердечных припадках:
— «Займется дыханье, и сделается все — не так и не то!»
Здесь — тоже: не то!
А вот — первое чтение «Балаганчика»: в той же гостиной стоят Городецкий, Евгений Иванов, Пяст, я, — кто еще? Блок подходит к тому, к другому, с рукой, подставляющей портсигар; его защелкнув, усаживается: о нет, — не читать, а истекать… «клюквенным соком»; [ «Истекаю клюквенным соком» — строчка из «Балаганчика»] истекает он вяло; и — в нос:
— «Э, да это — издевка?»
Традиции «приличного тона»: застегиваюсь и натягиваю, как перчатку, улыбку:
— «Да, да, — знаете». С Блоком — ни слова.
А вот везу Блока к Д. С. Мережковскому; день — золотая капель; снег — халва, разрезаемый саночками; Блок — как мертвое тело; бобровая шапка — на лоб; нос нырнул в воротник; рыже-розовые волосы белой Гиппиус перевязаны алою ленточкой; она вполуоборот лорнирует Блока; талия — как у осы; я — сижу, мешая щипцами сияющий жар; Блок — в позе непонимающего каприза:
Ночь глуха.
Ночь не может понимать
Петуха.
(Блок)
Это его ответ на разговорную тему, поднятую Мережковским: «Петуха ночное пенье. Холод утра; это — мы»; З. Н. — на ту же тему:
Ты пойми: мы — ни здесь, ни тут:
Наше дело — такое бездомное…
Петухи — поют, поют.
Но лицо небес еще темное.
Молчание Блока бесит: «Не соглашайся, оспаривай, доказывай несостоятельность петушиного пенья!» И быстрым движеньем выхватываю из камина щипцы; взмах ими в воздухе: раскаленный кончик щипцов рисует красный зигзаг; и я — усовываю щипцы в багряно-золотой жар; «петух», — Мережковский, — старается; а потухающий жар — в пепельных пятнах.
Не то!
Свободное копирование
