Долгое будущее - 295

23 июня

Груз на моих плечах делается все более не под силу мне — я отламываюсь кусочками. Гораздо жальче, чем себя, — жаль мне Алену... Из нас троих уцелеет один Цаплин. Он самый сильный. Мы все время вместе. У Цаплина есть мастерская, но он прибегает домой по многу раз в день. Его беспокоит то, что мы чистим, а не скребем картошку. И приходит скрести ее. Его беспокоит, выучила ли Алена уроки, и своим беспокойством он уже внушил ей глубокое отвращение к учебе.

Для того чтобы смочь простить ему — ведь злоба разъедает сердце, — я вчера была в его мастерской. И я вновь, в который раз! — простила. Он сделал Птицу. О благородство и мощь, которые он воплощает в камень! Птица-Сокол — великолепна!

Песни мои были наполнены хотя бы м е ч т о й о счастье, но иссякла моя мечта о нем. Я вижу, как на глазах моих Алена, у которой нет своего угла, превращается в дезорганизованное, нервнобольное существо. Самум, именуемый Цаплин, не затихает.

— Мама, — говорит Алена, — каждое его слово меня дергает! Мама, он жужжит все время!

Он мучается, как Христос на Голгофе, и мучает этим нас... Его разговоры по телефону, нелепые, многочасовые, его жалобы — сладострастие его мазохизма, глубоко оскорбительного для нас, ибо мы ему родные и нам жаль его, и нам горько, что он так унижает себя перед всеми! Его болезненная тревога о банке с консервами, которую мы будто бы съели! Он всегда мрачный, всегда «обиженный»! Я примирилась, ибо Птицы его прекрасны. Но Алена так хотела бы, чтоб папа был, как другие папы.

За что мне такой? А я — я сама дала Алене такого отца. Если б уметь предвидеть!.. И если б то, к а к о й он, было бы скрыто от других, нам было бы легче. Но он не скрывает себя от других.

Я никому не рассказываю о нем... Я вообще-то ужасно скрытная, ибо ненавижу, когда меня жалеют!.. Обо мне никто ничего не знает. Вот почему я пишу этот дневник. Чтобы было кому рассказать. О Бене. О дюнах. О Майорке. Скоро я начну и о детстве нашем писать. Мне все бабушка вспоминается. А Юра-брат всегда со мной.

Сижу на кухне. Четыре часа утра, светло. Дверь на балкон открыта. Чирикают птицы. Плывут темно-серые облака, и между ними блещут розовые полоски зари. Прохладно и тихо. И крыши домов такие спокойные. Они мирно и крепко лежат на домах. Война где-то очень далеко. А немцы стали пускать «радиобомбы». Но разве можно поверить в них, когда Такая Заря! А нам на этой чудесной земле в этой жизни, такой прекрасной, дано мучиться, горько биться. Как жаль!..

Я не могу поверить, что жизнь людская всегда была наполнена войнами и муками. Ведь были же мирные дни на земле. А тут: война 1914 года, потом революция, потом коллективизация, потом ежовщина — и все это время полунищее существование народа из-за подготовки к будущей неизбежной войне, и вот она грянула, ВОЙНА.

Мир, конечно, обезумел. Часто я вспоминаю профессора Ботезата, который в двадцать шестом году в Нью-Йорке говорил мне:

— Человечество — это еще обезьяны в смысле духовного развития. Но они слишком много знают мозгом: это обезьяны с острыми бритвами. И они перережут друг другу горло.

Все духовные ценности, приобретенные человечеством, попраны и забыты. Можно все: как угодно издеваться, убивать, грабить, лгать. Святого нет. Очень страшно жить в сумасшедшем доме — в двадцатом веке. В романе «Братья Карамазовы» Достоевского Смердяков говорит: «Если Бога нет, значит, все позволено». Какая страшная ошибка — уничтожение религии!