Мне трудно подробно рассказывать, что происходило потом. До сих пор больно это вспоминать. Они позволили нам собрать некоторые вещи, потом я, прижав к себе ребенка, выскочила в коридор, чтобы найти кого-нибудь из жильцов. Первый, кого я встретила, был молодой человек, комсомолец, говоривший, что он никогда не пожмет руку князя.
Со слезами, текущими по щекам, я сказала:
- Пожалуйста, позаботьтесь о моем ребенке, чтобы ему не был причинен вред.
Он посмотрел на меня и сказал:
- Не беспокойтесь, я присмотрю за ним. Я сделаю всё, что в моих силах.
После этого он совершенно переменился. Оставив Ирину с няней, мы ушли.
В ГПУ нас разделили. Мне пришлось очень долго ждать допроса. Когда пришла моя очередь, чиновник, в чей кабинет я попала, сказал:
- Что вы так плачете? Вы молоды, вся жизнь перед вами. Вашего мужа расстреляли, но вы легко найдете другого.
Не получив от меня никакого ответа, он сказал:
- Какой смысл в слезах? И вас расстреляют, как еще можно обращаться с людьми вашего сорта?
В конце концов я смогла пролепетать:
- Но что же мы сделали?
- Что вы сделали? Вы ничего не сделали. Но неужели вы не можете понять? За каждого убитого вашими Белыми б…, мы отомстим сотнями расстрелянных ваших.
И он приказал меня увести.
Снаружи ждала повозка с лошадью. Мой страж и я взобрались, и нас повезли. Я была уверена, что меня расстреляют на старом кладбище, мы ехали в том направлении. Тюрьма была в той же стороне, и я помню свое чувство облегчение, когда повозка свернула направо. «Не сейчас, - подумала я, - еще немного поживу».
Ворота тюрьмы отворили. Меня провели в приемную, я увидела там мужа и бросилась прямо к нему в объятья. Нас растащили и Ники быстро увели в камеру. Они отобрали мой браслет, кольца, золотую цепь и крест; я только просила, чтобы меня не помещали в одиночную камеру.
Так, в канун Троицы, мы переступили пороги камер для осужденных.
Свободное копирование
