Эвакуация
В конце октября у Верховного Правителя состоялось заседание Совета министров. Вопреки уверению Тельберга, что адмирал не любит многолюдных заседаний, он быстро привык к совместным заседаниям с министрами.
Поставлен был вопрос об эвакуации. "Правительство, армия и золото должны быть вместе" -- такова была формула адмирала. Все речи только развивали эту тему.
Горячо говорил Третьяков. Он призывал оставаться в Омске до последнего.
-- Может быть, вам, -- сказал он, обращаясь к адмиралу, -- суждено повторить бессмертный поход Корнилова. Мы пойдем с вами.
Но адмирал больше одобрял практические действия, чем слова. Он требовал, чтобы разгрузка совершалась быстрым темпом.
Я вполне разделял это стремление. Работать в Омске было невозможно. Он был военным лагерем. Правительство только отрывался от власти. В Иркутске избрана была социалистическая городская дума, в Благовещенске -- тоже. Контрразведка доносила о большой ажитации (франц. agitation -- волнение, суета. -- Ред.) земцев. Можно было предвидеть, что Правительство опоздает и с переездом, что раньше, чем оно приедет, на Востоке образуется другое.
Поэтому я со своими учреждениями не медлил и в первую очередь двинул в Иркутск Государственное Экономическое Совещание и Бюро печати. Я считал, что для существования Правительства нужно, как минимум, перенести в Иркутск Управление делами как центральный аппарат, Экономическое Совещание как некоторую общественную опору и, наконец, средства печати как орудие агитации.
Другие министры не спешили. Эвакуация подготовлялась уже раньше, в августе, но была отменена. Это всех развратило. Всем казалось, что так будет и теперь. Заниматься эвакуацией считали проявлением трусости, а не благоразумия. Омская общественность требовала защиты Омска во что бы то ни стало. Государственное Экономическое Совещание, выслушав указ о перерыве работ, постановило выразить Верховному Правителю полную готовность по первому призы ву вновь приступить к работе по содействию Правительству в его тяжких трудах. Была избрана делегация к адмиралу в составе Червен-Водали, Щукина и полковника Березовского.
Адмирал согласился принять ее. Но когда утром 31 октября я пришел вместе с делегацией к адмиралу, он был в таком настроении, что я боялся скандала. Он пригласил к себе сначала меня одного, стукнул кулаком по столу и спросил: "Вы с делегацией?" --"Да". -- "Просите!" Это было сказано таким тоном, что я ожидал возможности самой невероятной выходки.
Однако обошлось благополучно. Волнуясь за адмирала, престиж которого я всячески охранял, волнуясь и за престиж Совещания, председателем которого я был, я прочел резолюцию Совещания, принятую в связи с указом о перерыве работ. Потом Червен-Водали деликатно и тактично стал развивать мысль о том, что запасный центр нужен, но что Омск, по мнению всех членов Совещания, так важен политически, что его надо защищать.
Адмирал успокоился и оживился. Это было и его мнение. Он подчинился одно время авторитету Дитерихса, стоявшего за оставление Омска, но был рад слышать все, что говорило в защиту Омска.
Дальше речь пошла о председателе Совета министров, о необходимости перемен. Адмирал рассказал о своей беседе с Вологодским, о доверии своем к Пепеляеву, о том, что он ждет его возвращения.
После этого произошло то частное заседание министров, на котором была признана большинством необходимость смены премьера. Только общая обстановка разгрузки, под видом которой происходила фактически эвакуация, помешала осуществлению перемен в кабинете.
Только одну неделю пробыл после этого в Омске Совет министров, и вся эта неделя проходила в колебаниях: эвакуироваться или нет. Верховный
Правитель поддался господствующему настроению. Он решил защищать Омск. На этом решили сыграть генералы-карьеристы.
Командовавший третьей армией генерал Сахаров просил у Верховного разрешения приехать в Омск. Ему разрешили. Однажды адмирал вызвал Третьякова, Неклютина, Устругова, Пепеляева и меня к себе. Это был не Совет Верховного, а импровизированное заседание. Присутствовали Сахаров и назначенный его помощником Иванов-Ринов. Сахаров сделал доклад о положении на фронте, о нуждах армии, о настроениях ее. Из всего вытекало, что защищаться нельзя. Но, к общему удивлению, он сделал неожиданно и нелогично вывод, что защищаться нужно. Дитерихс не присутствовал.
Выслушав доклад, мы хотели возражать, но испортил дело Устругов. Вместо того, чтобы сразу изложить свои сомнения, он задал вопрос, будем ли мы обсуждать доклад командующего армией.
-- Конечно, нет! -- резко заметил адмирал. -- Я пригласил вас только для информации.
Поделившись своими соображениями о неустранимости беспорядка в деле снабжения и транспорта, пока будет существовать многовластие, мы разошлись.
На другой день пришлось очень долго ожидать адмирала. Было за двенадцать, когда он вышел принять доклад.
-- Знаете, -- сообщил он мне, -- я всю ночь обсуждал здесь положение и решил защищать Омск. Главнокомандующим будет Сахаров.
Указ был уже подписан. Сахаров, который накануне держал себя с неприличной самоуверенностью, был мне совершенно незнаком. Я съездил к Ноксу узнать его мнение. Он сказал, что Сахаров смелый офицер, что, может быть, ему и удастся выполнить свой план и защитить Омск.
Все распоряжения Дитерихса об эвакуации были отменены. Поезда, следовавшие из Омска, были задержаны. Некоторым частям приказано было выйти из Новониколаевска в Омск, выехавшим чинам Военного министерства -- вернуться. Все перевернулось вверх дном.
Адмирал ободрился. Но прошел день, другой, и выяснилось, что остановить отступление невозможно. Распоряжения Сахарова внесли только лишний сумбур. Чтобы оправдать себя, он обвинял во всем Дитерихса.
Адмирал не мог спокойно говорить о Дитерихсе. Он называл его чуть ли не изменником, обвиняя, главным образом, в том, что он увел с фронта сибирскую армию и таким образом обнажил фланг остальных. Докладчики не хотели быть честными и не сообщали, что они сами присоединились к плану Дитерихса и что уведенная армия фактически состояла только из штабов, обозов и небольших потрепанных отрядов.
Между тем совершалось нечто непредвиденное.
Взоры всех с тревогой впились в сторону Иртыша. Он не замерзал. Падал мокрый снег, стояла распутица, зима упорно не приходила.
Незамерзшая, непроходимая река на пути отступающей армии -- это грозило такой катастрофой, о которой язык отказывался говорить.
Адмирал весь ушел в свои глаза. Его глаза смотрели мимо собеседников, большие, горящие, бездонные, и были устремлены в сторону фронта.
Свободное копирование
