В тридесятом государстве
Вологодский приехал отдохнуть; он, несомненно, нуждался в этом. Я сопровождал его с тем, чтобы немедленно вернуться обратно. Меня интересовало и Боровое, и деревенская глушь: что там думают, чего хотят? Как относятся к Правительству и войне с большевиками?
Везде, где только это было возможно, мы разговаривали с крестьянами и казаками.
-- Большевики! А што они нам чинили? Вот було, что приехали сюда, як вы, и тоже до мине, як дом у меня гарный. Тоже с ружьями були, як вы.
Вот простодушное сравнение, со скрытым хохлацким юмором. Тоже приезжали из города, чужие к чужим, тоже с ружьями и не в первую попавшуюся хату, а в дом побольше да покрасивее. Одинаково чужие деревне -- и мы, и большевики. Потом мужик стал рассказывать про Неверова, губернатора дореволюционного времени, который часто проезжал по губернии и очень заботился о мужиках.
В Боровом Вологодскому доложили, что весь юг Акмолинской области охвачен восстаниями. Крестьяне объясняли причины: мы не большевики, мы против казаков.
Привилегированное сословие казаков, пользуясь военным положением, чинило, под видом борьбы с большевиками, насилия над мирными крестьянами, и последние, не видя на местах сильной власти, которая могла бы их защитить, начинали повсюду партизанскую борьбу. Власть отвечала на это репрессиями, и война разгоралась.
-- Слыхали ли вы что-нибудь об адмирале Колчаке? -- спросил я одного старика-казака, сын которого служил в Омске и гостил у отца третью неделю по случаю болезни. Пьяный товарищ отрубил ему в Омске ухо.
-- Ничего не слыхали. Он, никак, будет из англичан.
-- Вот тебе и на! Неужели и сын не знает?
-- Как не знать, -- замечает сын и тут же рассказывает некоторые эпизоды из военной жизни адмирала.
За три недели у отца с сыном не нашлось времени или случая поговорить об Омске, о войне, о Верховном Правителе. И не сумею объяснить почему, но мне показалось, что старик все-таки не поверил, что адмирал -- русский.
Проезжая безграничную киргизскую степь, напоминавшую море и однообразием, и невозможностью определить направление, ту самую степь, посреди которой стоит одиноко, как какое-то чудо, гора Синюха, подымающаяся, подобно туче, на горизонте и видная за двести верст, потому что всё кругом ровно и чисто, мы попали на обратном пути в немецкий поселок. Староста был солдатом, участвовал в войне. Поселенцы пришли из Самарской губернии и попали на один из худших участков, глухой и безводный, но и здесь они стали обживаться, обеспечивая доходы, главным образом на табаке и скотоводстве. Степь в этих местах серая, убогая, непривлекательная. В поселке ни одного деревца, но в хатах чисто, есть картинки, фотографии, даже книжки.
-- Неужели большевики придут? -- спросил староста. -- Куда же теперь идти?
А кругом на сто верст, кроме киргизских зимовок, -- никакого жилья. Неужели и отсюда надо бежать, неужели и здесь может быть опасен социализм?
В другой деревне я остановился у крестьянина-старожила. Он сам жил в обыкновенной хате, но тут же у него стоял каменный дом с крашеными полами и венскими стульями. Стены были украшены плакатами Мак-Кормика.
Хозяин повел меня в свой огород. Здесь было все, что только могло произрастать в степном крае. Больше всего внимания уделялось табаку.
-- Ведь вот что досадно, -- объяснял мне мужик-помещик, -- некому объяснить, как с ним обращаться. Вот тоже на поле. Я знаю одну траву, после которой хлеб чудно родится, да как ее называют, никто не знает, и семян никак купить невозможно.
-- Эх, плохо, что о нас, крестьянах, никто не думает, -- прибавил один из сопровождавших нас соседей.
Был у меня в одной деревне целый митинг. Объяснялись мы с крестьянами относительно войны.
-- Замирения надо, -- говорили мужики, -- не выходит это, чтоб воевать без конца.
И никак нельзя было втолковать им, что мира с большевиками не может быть. Они как будто и соглашались, но... не верили.
Много впечатлений привез я с собой в Омск, и самое главное было то, что Омск для этих даже недалеких от него деревень был тридевятым царством, а деревня была для Омска тридесятым государством.
Свободное копирование
