Вторник, 27 января
Сегодня опять пошел смотреть шпалеры. Чувствовал недомогание, и это мешало мне извлечь из шпалер все, что хотел; я сделал несколько набросков и пережил те же впечатления и то же нежелание уходить. Оттуда зашел к Пенгильи, где видел г. Фремье, скульптора; затем к г-же Каве, которая, кажется, серьезно заболела.
Невозможно вообразить себе что-нибудь выше Агамемнона. Какая простота... Прекрасная голова... с выражением страха, преодоленного негодованием. Старец берет его за руку, словно для того, чтобы успокоить, и в то же время глядит на Ахилла.
Голова умирающего Гектора — одна из тех вещей, которые никогда не забываются; со всех точек зрения, это самая правдивая и самая выразительная голова из всех, какие мне известны в живописи. Простая, изумительно моделированная борода. То, как показано копье, которое его ранит, это железо, вонзающееся ему в грудь и приносящее смерть, вызывает дрожь. Это Гомер и даже больше, чем Гомер, потому что поэт ставит своего Гектора перед моим мысленным взором, а здесь я вижу его моими телесными глазами. Тут большое превосходство живописи, ибо образ, поставленный перед глазами, не только удовлетворяет воображение, но, кроме того, навсегда запечатлевает предмет и тем самым превосходит поэтическое описание.
Бризеида прелестна: в ней чувствуется смесь стыдливости и радости; кажется, что Ахилл, отделенный от нее фигурами людей, ставящих на землю треножники, испытывает непреодолимое желание выразить свою нежность, обняв ее. Старец, подводящий Бризеиду к Ахиллу, подходит к нему, склоняясь, с чувством стыда, смешанного с желаньем понравиться герою. В сцепе Ахилл, узнанный Улиссом очаровательна группа девушек: в них борется желание заняться драгоценностями и тряпками с удивлением, вызванным появлением Ахилла, с каской на голове и уже в прежнем виде. Прелестные ноги. Я уже говорил о несравненном жесте Ахилла; жизнь и разум блистают в его глазах.
Смерть Ахилла полна тех же достоинств. Чем больше вникаешь во все это, чтобы скопировать в рисунке, тем больше поражаешься знаниям художника. Знание планов — вот что ставит Рубенса выше всех прославленных рисовальщиков. Когда у них встречаются планы, это кажется счастливой находкой; у Рубенса, наоборот, их ощущаешь везде, даже на самом большом отдалении. Великолепная фигура, правдивая и сильная; спутник, увенчанный листвой, поддерживает изнемогающего и падающего Ахилла, с сожалением обращающего к своему убийце взор, который как бы говорит: «Как ты осмелился умертвить Ахилла?» В этом взгляде есть даже какая-то нежность; его упрек может относиться и к Аполлону, который неумолимо высится над Парисом, почти срастаясь с ним, и с яростью указывает ему, куда он должен метить. Вулкан — одна из наиболее удачных и законченных фигур: его голова — действительно голова бога; толщина этого тела чудовищна. Циклоп, несущий наковальню, и два его спутника, бьющие по ней. Тритон, получающий от крылатого ребенка грозный шлем — все это шедевры воображения и композиции.
Известный шаблон и некоторая утрировка форм доказывают, что Рубенс был в положении ремесленника, выполнявшего хорошо знакомое ему ремесло, не углубляясь до бесконечности в поисках совершенства. Он работал, как умел, и вследствие этого ничем не утруждал свою мысль. Покров, в который он облекает свои мысли, всегда у него под рукой; его возвышенные идеи, столь разнообразные, переданы в формах, которые людям поверхностным кажутся монотонными, не говоря уже о других попреках с их стороны. Подобная монотонность не отталкивает истинного ценителя, постигнувшего тайны искусства. Этот возврат к одним и тем же формам есть одновременно и печать большого мастера и следствие неудержимого влечения искусной и опытной руки. Отсюда впечатление легкости, с какой написаны эти вещи,— ощущение, еще подчеркивающее силу произведения.
Свободное копирование
