Суббота, 1 сентября
Выехал без четверти восемь с Женни. Ходьба по разным делам прежде чем добраться до дому. Погода была убийственная; я изнемогал, и, странно, дурные предчувствия, которые у меня были, относились, как оказалось, ко мне самому. Выехали обратно в два часа с ужасным дилижансом из Фонтенэ. Невероятная толкотня, толпа охотников с собаками.
Наконец, задыхаясь от жары и скуки, приезжаю в Фонтенэ. Встречаю там г. Вольфа, устраивающего в экипаже г. Вильсона супружескую чету Беранже, своих гостей, ожидаемых, как и я. По дороге разразилась гроза, и мы поздравили себя, когда наконец добрались до пристанища и пищи. Но, выходя из экипажа в глухую ночь, мы были встречены женщинами в полном отчаяньи. Молодая девушка и пр. Несчастному пускали кровь. Несколько мгновений спустя я видел, как его сажали в кресло при помощи трех-четырех человек,— руки у него свисали, голова упала на грудь, то была уже тень смерти! Больше я его не видел, он так и не пришел в сознанье. Очень горестный вечер. Бетмон все время ходил навещать друга и возвращался, говоря нам о своих опасеньях. Я беседовал с г. Беранже, который был так же подавлен, как и я. Мы чуть-чуть подкрепились, так как я чувствовал крайнюю усталость и слабость. Легли мы около одиннадцати. На следующее утро, в воскресенье, плохое предзнаменование: состояние бедняги явно ухудшалось. Дунье приехал ночью и казался потрясенным. Завтрак был таким же печальным, как вчерашний ужин.
На стене — бедная моя картина {Смерть Сарданапала), которую ждет бог весть какая судьба и состояние которой в настоящий момент ужасно: полотно обвисло, нижняя подшитая часть отделилась во всю длину и лишь кое-где держится на нитках. После завтрака все разбрелись кто куда: некоторые пошли к больному. Мне не хотелось его видеть. Помочь ему я не мог — и больше к нему не показывался. Менгаль сделал то же. Я пошел с ним и с Фукье пройтись, пока, наконец, мучимый мигренью и взволнованный всем этим несчастьем, не стал бродить в одиночку целых два часа. На берегу пруда встретил мельника, он с полной непринужденностью заговорил со мной о потере, которая угрожает округе. Около трех часов узнал, что бедняга уже бездыханен; каждый спешил покинуть злосчастный дом: один хотел уехать в половине девятого утром, другой — в течение дня. После полудня прогулка с сыном покойного и молодым Казенавом по огородам, прямо-таки диковинным. Как был бы рад бедняга, если бы мог сам показать нам их. Обед и ужин печальные, как и должно было быть.
В половине шестого уложился и запер свой чемодан. Печально выпил кофе, вместе со всеми отъезжающими, перед грустной картиной, на которую я смотрел последний раз. Пошел пешком садиться в экипаж. Шел мимо прудов. Мельница у дороги. Больше, чем когда-либо, восхищался фламандцами, наблюдая здесь одну из сценок, какие они умели так хорошо передавать. Все это было очаровательно. Проходил мимо рва, возле которого бедняга сидел, когда его постиг удар. Сел в двуколку. Бетмон сел в другую. Прибыли в Мелюн и поехали железной дорогой. Кто мог бы поверить? Нам было весело во время этого переезда: человек никогда не остается долго под впечатлением одного какого-либо чувства. В Вильнев-Сен-Жорж я расстался с ним. Трудности, чтобы попасть на станцию Корбейль. В конце концов я добыл в этом цивилизованном краю тележку и, усталый и грустный, добрался до Шамрозе. Тут я нашел новый повод для огорчения: письмо архитектора Бальтара, извещавшее меня о необходимости изменить мои сюжеты для Сен-Сюльпис. Все это произошло в понедельник, 3-го.
Свободное копирование
