30 апреля
Пробую работать, но каждый раз испытываю внутреннее раздражение; надо запастись терпением. Около трех часов был у г-жи Дельсер; нашел ее сильно изменившейся. Выехал вместе с ней, она оставила меня у Сути, где я хотел посмотреть картину Сусанна, приписываемую Рубенсу. Оказалось, что это Иордане, один из наиболее характерных и притом великолепный.
Там есть и несколько современных картин, имеющих плачевный вид рядом с этим фламандцем. Самое печальное в этих несчастных полотнах — это полное отсутствие характерности; в каждом из них угадываешь ту характерность, какую пытались ему придать, но ни в одном нет настоящей. Исключение надо сделать только для Аллеи Руссо, которая во многом является превосходной вещью. Низ великолепен; верхняя часть сильно потемнела, вероятно, вследствие каких-то изменений красок; картина лупится чешуйками. Есть картина Коттро, совершенно плачевная; голова какого-то смеющегося султана — произведение глупейшего из людей, и, по-видимому, автор в самом деле таков. Зачем он избрал профессию, в которой его ум совершенно бесполезен?
Картина Иорданса — шедевр подражания, но подражания свободного и широко понятого в смысле живописи. Вот человек, который действительно великолепно делает то, на что он способен. Какое разнообразие композиций! Но полное отсутствие идеальности шокирует, несмотря на все совершенство живописи. Голова женщины по чертам и по выражению своей вульгарностью превосходит все, что можно только вообразить. Каким образом он не чувствовал потребности передать поэтическую сторону сюжета еще чем-нибудь, кроме изумительных цветовых контрастов, делающих из картины шедевр? Грубость этих стариков, целомудренный испуг честной женщины, ее изящные формы, которые должны были бы быть недоступными людскому взору, — все это было бы, конечно, у Прюдона, у Лесюера, у Рафаэля. Здесь же она как будто и согласна во всем с ними, а в действительности в них только и есть одухотворенного, что изумительный колорит голов, рук и одежд. Эта живопись — наиболее разительное доказательство того, что невозможно в каком-то высшем смысле слить воедино правдивость рисунка и колорита с величавостью, с поэзией, с очарованием. Сначала я был подавлен силой и мастерством этой живописи и почувствовал, что для меня равно недоступно и писать с такой силой и отличаться такой бедностью воображения. Я жаден на краску, я чувствую в ней такую же потребность, но краска у меня преследует совсем другую цель. Таким образом, я примирился с самим собой, испытав сначала впечатление некоего изумительного свойства, в котором мне отказано. Эта уверенность, эта точность отстоят от меня на тысячу лье, или, вернее, я от них; эта живопись не захватила меня, как другие прекрасные вещи. Рубенс взволновал бы меня сильнее; но какая разница между этими двумя людьми! Рубенс сквозь свои резкие краски и набухшие формы пробивается к идеалу и к одному из наиболее мощных; сила, неистовство, блеск освобождают его от обязанности быть грациозным и очаровательным.
Свободное копирование
