Парадоксы жизни - 87

Глава 14. РЕАНИМАЦИЯ СТАЛИНИЗМА

****

С конца 60-х годов, после прихода к власти Брежнева, в СССР снова началась «охота за ведьмами». Её пик пришелся на 1979-1982 годы – вершину брежневского «застоя».

Началось генеральное наступление на инакомыслие, преследование «диссидентов». К ним причисляли всех, кто имел иные, не сходные с официальной идеологией взгляды, не мог молчаливо наблюдать, как возрожденная диктатура давит все и вся гусеницами танков, а страна увязла в тотальной коррупции. Всех, кто противостоял этому именовали «диссидентами», антисоветчиками, духовными отщепенцами, слугами ЦРУ и мирового сионизма.

На самом деле диссидентами была небольшая горстка мыслящих людей, интеллигентов, обеспокоенных будущим нашей демократии. Эти люди развернули общественную деятельность, направленную на защиту прав человека, противостояли тоталитаризму, официальному строю мышления, рисковали здоровьем, личной свободой и даже жизнью.

Они отказывались участвовать в общественной и политической жизни страны, в любой деятельности, связанной с коммунистической идеологией и практикой.

Многие из них уходили во внутреннюю эмиграцию, сводя свои отношения с режимом к необходимому прожиточному минимуму, не откликаясь на жизненную суету, выбирали пассивную форму протеста, неприятия существующих порядков, нежелание торговать своей совестью в условиях тотальной коррупции.

Эти люди не участвовали в бессчетном распитии самогона, водки и коньяка на бесконечных пьянках и юбилеях, проводившихся на всех уровнях и во всех структурах.

Реставрация сталинских подходов к инакомыслию шла полным ходом. Страна вновь была превращена в сплошной духовный ГУЛАГ. Снова расцвели системы слежки и доносительства, состояние всеобщей подозрительности.

Началась травля академика Андрея Дмитриевича Сахарова и других правозащитников, тихое выдворение за рубеж, в ссылку или помещение за решетку. Были ошельмованы и осуждены за публикацию на Западе своих произведений писатели Андрей Синявский и Юлий Даниель. Выслали за рубеж Александра Солженицина, Юрия Любимова, Виктора Некрасова, Андрея Тарковского, Иосифа Бродского. Запретили въезд в страну после гастролей на Западе Мстиславу Ростроповичу и его жене Галине Вишневской, заочно лишив их гражданства.

Стали выносить стандартные приговоры: «семь лет тюрьмы и пять лет ссылки за антисоветскую агитацию; за хранение и распространение антисоветской литературы; за иную деятельность, направленную на ослабление советского строя».

Причиной могло быть все, что угодно: написанные в стол стихи, книга Солженицына, портрет Сахарова, американский журнал.

Годы брежневского владычества наглядно показали, что народ очень быстро забыл уроки хрущевской «оттепели» и демократии, легко перешел на рельсы реабилитации сталинизма. Он одобрял возобладание консервативных тенденций в экономике, социальной и духовной сферах жизни, интервенцию в Чехословакию и Афганистан, нарушение законности во всех ее формах.

С установлением режима Брежнева продажность, подкуп должностных лиц, государственных чиновников, общественных и политических деятелей, использование своей должности в целях личного обогащения достигли невиданного размаха. В полулегальную и нелегальную деятельность оказалось втянутым большинство населения.

О коммунизме думали не больше, чем о прошлогоднем снеге. Произносили шаблонные речи на митингах, безропотно ходили на субботники и демонстрации, а всерьез думали лишь о том, где и как достать «дефицит». «Доставали» продукты, нужное лекарство, мебельный гарнитур, билеты в театр и прочее. Все было сопряжено со словами «взять», «добыть». «Блат», связи, знакомства давали возможность поступить незаконным образом в институт, получить хорошо оплачиваемую должность. Каждый старался заиметь знакомства в аптеке, магазине, столовой, ателье, библиотеке, в ЖЭКе, в организациях, ведающих распределением путевок в дома отдыха и санатории или поездками за границу. Главное – «не высовываться», ни во что не лезть. Человек мало чем интересуется, ничто его «не колышет». В глазах всеобщий пофигизм и угрюмая усталость – безучастное, равнодушное отношение к людям и ко всему, что вокруг происходит.

Тоталитарный режим стремился заставить людей забыть родной язык, заменив его матом, лагерной лексикой или языковым суррогатом – «новоязом», в котором отсутствуют слова, обозначающие общечеловеческие гуманистические ценности, такие как добро, зло, правда, справедливость, честность, вера, любовь и т.п. Слово «новояз» вошло в обиход из романа Джорджа Оруэла «1984», который создал собирательный образ тоталитарного режима.

Невыносима была ложь повседневности, в которой в той или иной мере каждый вынужден был участвовать. Единственным средством моей связи с внешним миром, делающим возможным «прорыв» к получению правдивой информации, оставался радиоприемник «Спидола», часто не выключавшийся с вечера до утра.

Люди не столько работали, сколько создавали видимость работы. О коммунизме думали не больше, чем о прошлогоднем снеге. Произносили шаблонные речи на митингах, безропотно ходили на субботники и демонстрации, а всерьез думали лишь о том, где и как достать «дефицит». Проблемы в развитии страны нарастали быстрее, чем решались. Инертность, застылость форм и методов управления, снижение динамизма в работе, нарастание бюрократизма наносило громадный ущерб делу.

Шел 1982 год – вершина застоя. Вся московская бюрократия пьянствовала, процветало кумовство, воровство; немыслимых размеров достигло взяточничество. В этих условиях формировались виртуозы приспособленчества.

Московский горком партии, возглавляемый Гришиным, а также райкомы Москвы превратились в гнезда коррупции, присвоения казенных средств и прочих темных дел. Интеллигентность и порядочность выметались из обихода. Повсеместно употреблялось слово «Мужики!». Вольнодумствовали шепотом, а ругались и врали вслух.

Все голоса, не дудевшие в унисон с партией, считались враждебными. Самостоятельное мышление не допускалось.

В Куйбышевском районе Москвы, где я работал, свирепствовала секретарь РК КПСС по идеологии Тамара Федоровна Зуйкова, в прошлом – учительница физики.

Главное, ударное обвинение Зуйковой в мой адрес:

- Ваши клубы и семинары явно элитарные, в них почти нет рабочих! С существованием элиты в районе коллективистское совковое партийное сознание хранительницы идеологии смириться не могло. Попытка потолковать о научном характере обсуждений была пресечена – не до того, мол. Рядом с такой могучей силой, как воля партии, наука была несущественна. Ведь правила чиновничьих игр неизменны, а название организаций или обсуждаемых тем – дело десятое. Самое страшное – это претензия на научность и интеллигентность.

Несмотря на все это, я мог импровизировать часами. Люди не только не разбегались, но просили говорить еще и еще, забрасывали меня десятками вопросов. Многих удивляло, что я организую и веду клубы, семинары и кружки на общественных началах, не только не получая за это денег, но наоборот - имею одни неприятности и душевное беспокойство. Но я считал эти занятия целью и смыслом своего существования.

Мои сообщения перед аудиторией нельзя было расценивать, как протест. Я, в основном, констатировал факты, почерпнутые из официальных советских источников со ссылками на эти источники. Однако, за любое критическое высказывание в адрес командно-бюрократической системы при желании меня, как и любого другого, можно было упрятать за решетку.

Зуйкова перешла в активное наступление. Она запретила наш семинар по паранормальным феноменам, действовавший под эгидой Института философии АН СССР. За мной был установлен явный и негласный надзор. Слежку и сбор на меня компромата Зуйкова и не пыталась скрывать. Часто вызывая меня «на ковер», она повторяла крамольную фразу, сказанную мной или участниками семинаров, давая понять, что надо мной есть бдительное око.

От нее поползли по району слухи, что выступления Залевского - антисоветские и антиобщественные.

Вскоре после идеологической «артподготовки» все клубы, кружки, дискуссии и лекции, проводимые мною в районе, даже занятия по охране окружающей среды с работниками промпредприятий и лекции для молодоженов в ЗАГСах - были запрещены. Выступать мне было разрешено только по службе, перед медицинским персоналом.

Зуйкова поражалась, что известные ученые выступают у нас бесплатно и охотно, а на официальные мероприятия, организуемые райкомом, их и приличным гонораром не заманишь. По-видимому, она предполагала, что у меня имеются высокие связи и покровители, раз я осмеливаюсь проводить подобные мероприятия, безбоязненно выражаю свое мнение и вступаю с нею в дискуссии. Однако, после каждого «научного диспута» с мадам Зуйковой жена и мать

не спали по несколько ночей.

Мои знакомые и сотрудники предупреждали меня, что я высказываюсь «слишком смело». А мне при этом вспоминались строки Евтушенко:

«О, вспомнят с чувством горького стыда

Потомки наши, расправляясь с мерзостью,

То время, очень страшное, когда

Простую честность называют смелостью!».

Часто мы с женой не смели и слова произнести у себя в комнате, и лишь пальцем показывали на телефонный аппарат и дырочку в потолке, откуда однажды на пол осыпалась кучка штукатурки…