В Гамбурге к старым друзьям прибавился теперь еще один новый, художник Шпектер, с которым я познакомился проездом через Гамбург в последнюю свою поездку в Париж. Вся его личность дышит той же свежестью и смелой простотой, которой так поражают все его работы и которая возводит их в степень маленьких шедевров. Он тогда еще не был женат и жил с отцом и сестрами. От этой семьи веяло какой-то особенной патриархальностью: милый, сердечный старик отец и талантливые сестры всей душой любили сына и брата. Шпектер был, видимо, растроган моими сказками, и они-то и заставили его полюбить меня. Его живая, жизнерадостная натура сказывалась во всем; однажды вечером он провожал меня в театр, в распоряжении у нас оставалась какая-нибудь четверть часа, как вдруг, проходя мимо одного богатого дома, он заявил мне: "Надо сначала зайти сюда, дорогой друг. Здесь живет одно семейство, мои друзья и -- ваши друзья, благодаря вашим сказкам. Дети будут так счастливы!" "Но ведь представление сейчас начнется!" -- сказал я. "Ну, каких-нибудь две минуты! -- возразил он и потащил меня в дом, громко назвал мое имя, и нас окружила толпа детей. -- А теперь расскажите же им сказочку! Одну!" Я рассказал и поспешил уйти, чтобы не опоздать в театр. "Вот странный визит!" -- сказал я. "Восхитительный! -- ликовал он. -- Дети только и бредят Андерсеном и его сказками, и вдруг он сам стоит среди них, рассказывает им сказку и -- исчезает! Вот так сказка для ребятишек. Они ее вовек не забудут!"
Я несколько раз читал свои сказки в немецком переводе в доме Ф. Эйзендехера и у Больё. Мягкое произношение мое в связи с чисто датским характером моего чтения, вероятно, еще ярче оттеняло наивность этих сказок -- насколько по крайней мере постарался сохранять ее немецкий переводчик, -- и меня всегда слушали с особенным интересом. Читал я свои сказки, как уже говорил раньше, и при веймарском дворе, и затем в домах многих моих немецких друзей. Оказывалось, что иностранный акцент при чтении сказок нисколько не мешал, а, напротив, как-то шел к детскому тону их и придавал им особенно характерный колорит.
Не могу не рассказать здесь об очень тронувшем меня поступке маленького сына поэта Мозена. Мальчик всегда с большим вниманием слушал мое чтение; накануне моего отъезда я зашел к ним проститься, и мать ребенка, велев ему протянуть мне руку, прибавила: "Неизвестно еще, когда ты его увидишь опять!" Мальчик вдруг расплакался. Вечером же я увиделся с Мозеном в театре, и он сказал мне: "У моего Эрика два оловянных солдатика, и он попросил меня дать вам одного из них в товарищи на дорогу". Я взял солдатика, и он поехал со мною. В сказке "Старый дом" я и вспомнил солдатика маленького Эрика.
Я долго откладывал свой отъезд, но наконец пришлось решиться уехать: Рождество было недалеко, а я в этом году хотел провести его в Берлине.
Свободное копирование
