"Воробьева, 3 сентября <1888 года>
Есть у меня к тебе убедительная просьба: 10 октября двадцатипятилетний юбилей Шеллера. Хотел послать ему письмо через редакцию "Живописного обозрения", но в календаре Суворина она обозначена на Невском, 4/10 -- вранье, а адреса верного не знаю.
Пожалуйста, 10 октября пошли прилагаемое письмо к Александру Константиновичу, и с распиской в получении".
"<Кисловодск,> 25 июля <1889 года>
Завтра в пять часов утра выезжаю из Кисловодска, в одиннадцать часов утра сяду в поезд прямого сообщения. 28-го в восемь часов вечера буду в Москве, 29-го в шесть часов вечера выеду на Смоленск ив Смоленске 30-го утром. Лечение вышло плохое. Брал только ванны из нарзана, а воды побросал, ибо занялся делами.
Предполагал я съездить в Тифлис, но Тифлис сам сюда приехал, и вышло лучше. В Тифлисе редко все бывают в сборе, а здесь не только оказались в сборе все власти, но водяной режим очень упростил все сношения с ними".
"Воробьево, 4 сентября <1889 года>
Здоровье мое до того потрясено и в Кисловодске я нашел для себя такой "губительный Кавказ", что вот уже месяц, что сижу на овсянке, принимаю стрихнин. Доктор запретил читать, писать, говорить, велел быть одному и по возможности избегать людей. Счастье мое, что голова еще свежа. Есть у нас соседка, очень почтенная дама, была она больна подобной же атонией и сидела на бульоне и белом сухарике пять месяцев, а поправилась как следует только через год. Уж конечно, это утешает меня мало. Моя болезнь только финал того, что ты частью могла, наблюдать в мой приезды в Петербурге. У меня теперь является панический страх при всякой мысли о. дороге. Что за пытка были эти четверо суток, что я ехал с Кавказа. В последнюю ночь пути от Москвы до Смоленска со мной от качки или тряски, что ли, сделалась сильная рвота. Но, несмотря на все это, я все-таки рад поездке в Кисловодск, ибо устроил и отношения, да и пошло дело о переводе Коли".
"<Воробьево,> 30 ноября <1889 года>
Первое впечатление твоего известия было очень подавляющее. Но потом я сообразил, какие такие могут быть у тебя дела, чтобы за них потерпеть.
Лаврову о высылке твоих переводов написал; но ведь они, москвичи, особый народ, их и пушкой не прошибешь.
Сил еще мало. Сижу на мышьяке, на железе, электризую спинные нервы, для укрепления ног, и промываю желудок. Смешная операция. Люба не может, ее видеть. Она думает, что я задохнусь от кишки. Набравшись этими способами сил, я должен переговорить серьезно с Остроумовым и врачом нервных болезней (психиатром) о чем-нибудь радикальном и восстановляющем. Вот для этого мне и нужна Москва".
Свободное копирование
