"Воробьево, 4 марта 1884 года
Друг Людя. Дорогой от Петербурга до Москвы я был преисполнен благодарных чувств к тем, кто меня провожал, и из Москвы хотел написать благодарность. Но приехал измученный и писать не мог. Когда увидишь Бартеневу, поблагодари ее очень, очень за внимание; я его совсем не заслужил, ибо держал себя с нею всегда букой.
Ужасно измучила меня дорога, да к этому еще и простудился, когда ехал из Смоленска. Хотел ехать сегодня (третий день), но не пришел в себя и еду завтра. От Смоленска до Вены придется высидеть пятьдесят четыре часа. Не знаю, как они сойдут мне. Думаю, что новые люди да новая жизнь придадут силы нервам и авось вынесу дорогу... Как, однако, я развинтился: много ли написал, а уж устал... И все-то в Петербурге делается в напор. Противный город! А тянет к себе и засасывает. Только, конечно, не теми людьми, от которых наконец сляжешь. Но нельзя и без "отношений". От работы не устаешь; устаешь от людей. Как же устроить жизнь? Другие умеют -- я не умею".
Вскоре после приезда Николая Васильевича из-за границы я уехала в деревню, а он нанял дачу в Парголове.
"Парголово, 10 июня 1884 года
...На "Деле" оказалось долгов тридцать две тысячи, и Лебедев, типографщик, было хотевший купить его, отказался. Вольфсон, второй наш покупщик, остается при своем желании и завтра даст решительный ответ. Переговоры он ведет с Станюковичем через поверенного...
Как видно, Александр Николаевич не прочь видеть "Дело" в руках Ольги Николаевны и предлагал ей двадцать тысяч. Но это вещь рискованная, и мне . что-то чуется, что подписка упадет еще. Даже Цебрикова желала бы купить "Дело". Эк их сколько охотников.
С нового года, говорят, заводит толстый журнал Суворин.
Пока что, а "Дело" совсем без гроша, и я не получил ни копейки гонорара".
"Парголово, 14 июня 1884 года
Друг Людя. Вчера совершилось рукобитье, и "Дело" мы запродали. Покупает Вольфсон. Он работал в "Знании", а последнее время в "Семье и школе". Вольфсон больше ученый, чем журналист, но ничего, привыкнет. Я считаю себя теперь в "Деле" лишним и не сегодня-завтра его оставлю. Это я решил. Охотников на "Дело" нашлось довольно; даже типографщик Лебедев зарился, да недостало смелости. Станюкович оказался вполне на высоте своей задачи: на "Деле" тридцать три тысячи (с сотнями) долгу; да жене своей он выговорил одну тысячу. А если бы "Дело" велось как следует, то должно было быть в кассе двадцать одна тысяча.
Трудное было это время. Совсем я изустал. Теперь стал купаться. Поправлюсь. В Подол приехать будет невозможно: мы с Бажиным теперь только вдвоем".
"Парголово, 21 июня 1884 года
...А у нас здесь скверно.
Если "Дело" умрет -- великий позор ляжет на нас: долги не будут заплачены, подписчики останутся неудовлетворенными. Подписчики знают только редакцию, таков уж русский читатель.
Погода у нас очень хорошая, даже слишком хорошая, но уж не до нее. В редакцию езжу по-прежнему два раза в неделю, и затем должен целый день отдыхать-- до того измучусь физически и нравственно. А дело тянется изо дня в день как канитель и тянет жилы".
"<Дом предварительного заключения,> 29 июня <1884 года>
Друг Людя. Я было уже приступил к осуществлению такого плана. Переговорил с новым издателем "Дела" Вольфсоном (а зовут его Владимир Дмитриевич и адрес... {Пропуск в тексте.}), отказался от участия в редакции и рекомендовал Скабичевского как знающего работника. Затем я предполагал остаться до возвращения из плавания Коли и уехать на мельницу. В эти два месяца с продажей "Дела", да и вообще с журналом, было столько хлопот, всякой суеты и езды, что я совсем изболел и только ждал, ждал, когда же это наконец наступит покой и конец.
Осуществление моего так хорошо задуманного плана, как ты видишь, остановилось на самой первой его части".
Свободное копирование
