24 ноября
Проспал; потом прогулялся по Морской и Невскому. Целый день сидел дома, сочинял тему для симфонии, играл на рояле, а после обеда нечаянно сочинилось начало нежно-томительного вальса.
Позвонила Соня Эше. Сенсационная новость: она после жестокой борьбы с самой собой, поступила в оперетку, где читает, танцует танго, блещет нарядами, пользуется успехом, получает цветы, хорошее жалование. Боится, что всё это быстро кончится, потому что она не поёт, берёт экстренные уроки пения и зовёт меня посмотреть на неё.
Мне было приятно поболтать с моей старой приятельницей, испорченной, сумасшедшей, но умной.
Вечером я поехал к Раевским на именины, где по случаю «Екатерины» были гости и «винт». А в пол-одиннадцатого заехал автомобиль со студентом и меня повезли на вечер новейшей литературы и музыки на Бестужевские курсы. Когда я туда явился, читал свои стихи (или правильней - мурлыкал на какой-то мотив) Игорь Северянин. Курсистки неистовствовали и прямо выли от восторга, бесконечно требуя бисов.
После антракта играл я на довольно мерзеньком рояле, дававшем приличное forte, но отвратительное piano. Юлия Вейсберг предупредила меня, чтобы я для не слишком музыкальных курсисток выбрал что-нибудь попроще, поэтому я сыграл «Сказку», «Гавот», «Прелюд» и скерцо из Сонаты. Все вещи, требующие исполнения нежного, звучали на этом рояле отвратительно - я едва их доиграл. Зато скерцо звучало хлестко и вызвало в зале аплодисменты, визг и бисы. Я довольно долго не выходил, затем кланялся и мне странно было видеть битком набитый зал с одними женскими лицами. Мужчин не было ни одного. Я играл на бис 4-й Этюд и «Ригодон» и был поражён визгом и бисами; кто-то требовал Сонату (я был крайне доволен, что моя «литература» становится известной...). После меня - с меньшим успехом - следовали странные романсы Стравинского в исполнении его брата и порой не лишённые остроумия штучки Каратыгина.
Дебюсси на днях дирижирует у Кусевицкого. В четверг журнал «Аполлон» приглашает к себе французского композитора. Каратыгин приглашает меня сыграть мои сочинения.
Одна из курсисток восхищалась умом и начитанностью Чудовского. Мне было смешно слышать её панегирики; я возражал, что он шаркун и лишь хороший шахматист. Она, в свою очередь, дивилась моим словам, говорила, что он теперь страшно серьёзен, целые дни сидит в Публичной библиотеке, целые ночи работает, отрицает скандинавскую литературу; кроме того... женился!!
Свободное копирование
