Сергей Прокофьев. Дневник - 324

19 июня - 7 июля

В результате я прожил три недели. Достал в соседнем губернском городе Клермон-Ферране пианино и занимался.

Royat - курорт для пожилых людей с публикой пятидесяти- и семидесятилетнего возраста. Молодёжь здесь как редкость. Я чувствовал, что время я проведу тоскливо и, чтобы иметь нравственную компенсацию в виде сознания, что время это не пропало даром, решил заниматься настолько много, насколько хватит сил. Действительно, я сидел за работой не меньше шести с половиной часов, но чаще восемь и девять часов в день. Это, несомненно, похвально, но и нервы мои, вместо того, чтобы отдохнуть, ещё больше истрепались. Плохо то, что целый день работать не хватит сил, а во время передышки не знаешь, что делать и куда себя девать. Время моё было распределено следующим образом: утром вставал часов в восемь, пил в общем зале шоколад и делал десятиминутную прогулку. До завтрака сидел за пианино, уча 2-й Концерт и только его, ничего другого. В полдвенадцатого завтрак в общем зале. За нашим столом, кроме мамы, Mme Лебединцева и двое её знакомых: пожилой, но очень весёлый француз и молчаливая дама. Завтрак имеет много блюд и тянется почти час. После завтрака я гуляю около часу. До обеда занимаюсь: делаю клавир Концерта или привожу в порядок Ор.12, или переписываю некоторые более ответственные оркестровые партии из Концерта, ибо в переписчиков я изверился. Около часу учу Концерт. Перед обедом с полчаса гуляю. В полседьмого обед. Я рад хоть обеденному обществу. После обеда часа два занимаюсь писанием отставшего дневника или писем, и в десять ложусь спать.

Так однообразно текло время почти три недели. Из отдельных эпизодов были следующие. В казино я нашёл нечто вроде рулетки («petit chevaux»). Это гораздо хуже рулетки, потому что здесь шансы прямо не равны. Я присел к столу, сразу выиграл много, потом ещё больше проиграл, в результате: -120 франков в первый вечер. Я о них не жалел, только решил в следующий раз больше двадцати франков не проигрывать. Я выиграл пятьдесят франков, в следующие два дня их проиграл и прекратил посещение этого невыгодного учреждения.

Важным эпизодом было письмо к Захарову, написать которое я решил (ещё в Петербурге), как только приеду в Royat. После его странного поведения в Териоках надо было дать протечь времени. Письмо я послал заказным и отправил его двадцатого июня.

На заказном письме Захарову стоял адрес отправителя. Я не вполне рассчитывал на ответ, но он пришёл необычайно быстро, раньше, чем я мог бы ожидать, если бы я ждал. Захаров признавал за мною дар заставлять верить в мою искренность, протягивал мне руку и надеялся, что рукопожатие моё будет ему скоро так же приятно как и в былые времена. Я был чрезвычайно обрадован и ободрён этим письмом. Я не ответил на него, но просто потому, что оно не требовало ответа.

Что касается других моих корреспондентов, то первые полторы недели все, как по уговору, замолкли, затем письма стали приходить довольно регулярно. Два раза написал Володя Дешевов, шло, но бестолково; я его всегда очень любил, но редко встречал. Теперь я ничего не имею против сблизиться с ним. Писали Мяскушка, Катюша Шмидтгоф. Но перестали писать Умненькая и Гончарова - должно быть, обиделись на какую-нибудь дерзость в моих письмах или... выходят замуж. Нина Мещерская тоже долго молчала, но потом располоскалась на четыре страницы и любезно зовёт в Гурзуф, чему я радуюсь и поеду туда, как только сыграю в Павловске Концерт.

Мама, видя, что я то дуюсь на неё за Royat, то занимаюсь до потери сознания, предложила мне, чтобы я поехал на неделю-полторы в Швейцарию, а она выедет из Royat позднее и съедется со мною в Берлине. Это меня очень заинтересовало и я, купив карту, расписание поездов и прелестный гид Жоанна по Швейцарии, с большим увлечением составил себе подробный проект поездки, распределив всё с точностью до минуты. Поездка обещает быть очаровательной, а девятнадцатого я буду в Петербурге и две недели поработаю над Концертом.

Этот последний оказался настолько сложным для выучивания, что я начинаю прямо-таки тревожиться, успею ли я его выучить для Павловска. Надеюсь, что десятидневный перерыв на время путешествия по Швейцарии отзовётся на нём хорошо, а в оставшиеся после Швейцарии две недели я успею привести его в порядок и сыграть в Павловске прилично.

Что касается моих письменных музыкальных работ, то, несмотря на интенсивность работы, результат какой-то маленький: клавир всё-таки не кончен, партий я переписал только пять штук и Ор.12 не готов. Последнее тем более жаль, что я чувствую, что этот опус будет пользоваться большим успехом, и надо поскорее издать его. Последним номером должны быть вариации на очень миленькую тему, сочинённую в день отъезда с Максом в Крым. Он всегда её хвалил и считал лучшей моей темой наравне с некоторыми темами моего 2-го Концерта. Теперь я успел лишь отделать самою тему и наметить четыре вариации, не написав ни одной. В Royat сочинена для Ор.12 «Lйgende», маленькая пьеска о каком-то прелестном, поэтичном образе, ушедшем в предание. Я её очень люблю. «Скерцо» для Ор.12 я уже полтора года не могу закончить и теперь не сдвинул с мёртвой точки. Мне хочется посвятить его Володе Дешевову. «Мазурка» сочинена года три назад, тогда же посвящена и переписана Мясковскому. С тех пор и он, и я успели её потерять. Теперь я её всю вспомнил, но ещё не удосужился записать. Борюсин «Гавот» я перередактировал, кое-что прибавил и вполне доволен им.

В Первом Концерте я решил переинструментовать и даже переделать Andante. Думал переделать в Royat, но не успел. Боже мой, когда же я всё это сделаю?! Концерт продан Юргенсону ещё весною, а я до сих пор не посылаю его «резать».