10 лет в Центральном Детском Театре
Восьмая глава

1. Удар. — Руки помощи. — Театр ЦДКЖ.

«Трудные годы» были выпущены в свет с другим исполнителем роли Грозного — М. Болдуманом.

Я очень люблю Болдумана как актера и как человека. Он — из тех людей, о которых всегда думаешь с глубоким уважением. То, что ему предстояло заменить Хмелева в Грозном, было почти непосильной тяжестью во всех отношениях. Помню разговор с его женой, Е. Воиновой, которую он глубоко и нежно любил. Она говорила:

— Вы не сможете забыть Хмелева. И Миша не сможет его забыть. Между вами всегда будет эта трагическая тень. Вы сами идете на непосильный труд и зовете за собой Мишу…

Да, все это было так, но мы решили довести работу до конца.

Передо мной книга, подаренная мне Алексеем Дмитриевичем в день премьеры: «Машенька! С нежной любовью и великой благодарностью. Без Вас я никогда не дошел бы до конца “Грозного”, а это осталось бы незаживающей раной. Целую Вас. А. Попов. 1946 год, июнь. “Эпоха Грозного”».

После этого спектакля я вместе с И. Я. Судаковым поставила в МХАТ «Хлеб наш насущный» Н. Вирты. Рабочая жизнь шла интенсивно, от одной работы я сразу переходила к другой, не было буквально свободного дня. Внутри театра ничто не предвещало для меня грозы. Отношения с товарищами по работе у меня, как всегда, были самые наилучшие, и хотя я, как и все, не могла не чувствовать каких-то внутримхатовских сложностей, конфликтов и борьбы, — эта сторона жизни театра не касалась до поры до времени моей творческой судьбы.

Тем страшнее и внезапнее был удар. Такие дни, поворачивающие и переворачивающие твою жизнь (подобно дню смерти Хмелева), запоминаются во всех мелочах, а потом долго, многие годы нельзя забыть эти подробности и оттенки поведения, выражения лиц и интонации…

В 1949 году сезон во МХАТ кончился 8 июня. Я запомнила это число хорошо потому, что 10 июня день рождения Лели, моей сестры, и я пригласила к нам на дачу два курса студентов, человек сорок, — мы прощались перед каникулами. Купив все, что нужно, я готовилась к отъезду.

Девятого утром меня вызвали в Комитет по делам искусств по делу, которое «не терпит отлагательств». Не ведая, что мне грозит, я пошла, думая, что мне предложат поехать куда-нибудь во время отпуска, на спектакль или на консультацию — таких предложений всегда было много.

Содержание разговора меня ошарашило. Со мной советовались, как выйти из трудного положения. М. Н. Кедров утвержден руководителем МХАТ и ставит вопрос так: за театр он может отвечать лишь в том случае, если в нем будут работать только его ученики. Я же, Кнебель, — больше всего ученица Немировича-Данченко…

Надо признаться, поначалу мне все это показалось только смешным я нелепым. Однако я увидела, что мой смех явно неуместен.

Но разве легко было всерьез доказывать, что я в равной мере ученица и Станиславского, и Немировича-Данченко, а ученицей Кедрова никак не могу себя считать, хотя бы по возрасту, мы — товарищи, коллеги, нашей совместной работе скоро тридцать лет…

День прошел в хохоте, шутках, розыгрышах. Никто не заметил, чего мне это стоило. А мне все время приходила в голову мысль: «Какое сложное явление “второй план”! Куда сложнее, чем я думала!» Назавтра я рассказала все Алексею Дмитриевичу. Когда рассказывала, стало ясно самой — меня выгоняют из МХАТ.

Попов стал сумрачен, как туча.

— Уходите сами, переходите к нам в Театр Советской Армии.

Я к тому времени уже дважды ставила спектакли в Театре Советской Армии. Вместе с Алексеем Дмитриевичем — «Первый гром» Маргариты Алигер, и «Даму с камелиями», память о которой сохранилась только в изумительных эскизах Ю. Пименова. Отношения с актерами этого театра у меня сложились прекрасные, и предложение Попова в такой момент было для меня неоценимой поддержкой. И еще одного человека, в тяжелую минуту протянувшего мне руку, не могу не вспомнить с благодарностью. Это Михаил Иванович Царев.

Он позвонил мне по телефону:

— Мне сказали, что вы уходите из МХАТ. Я буду очень рад, если вы придете в Малый театр.

Мы договорились, что встретимся, как только мое положение выяснится.