24 апреля, среда.
Вместо немецкого театра попал к Рахманову и вечер провел у него вместе с Вельяминовым. Они оба в больших заботах о своем "Орфее": примут ли его на театр? кому петь Эвридику? Рахманов полагает, что для партии Эвридики голос Самойловой низок. Я объявил ему, что скоро на русской сцене будет дебютировать в роли Зетюльбы дочь какого-то француза-гитариста, Фодор, девка знатная, кровь с молоком, у которой, говорят, голос огромный; следовательно, ему и беспокоиться не о чем: Орфей есть -- и Эвридика будет. Рахманов был в восхищении от этой новости и добивался, от кого я слышал. "От кого же другого я мог ее слышать, -- отвечал я, -- как не от друга моего Кобякова, который, как настоящая театральная ищейка, все знает, что происходит за кулисами, и, надобно отдать ему справедливость, сведения его всегда верны". -- "Ну, так и я тебе скажу добрую новость, -- сказал Рахманов, -- я, наконец, добыл себе "Псаммит Архимеда"". -- "Это что такое?" -- "Это, братец ты мой, исчисление песку в пространстве, равном шару неподвижных звезд -- книга, которой я здесь на французском языке отыскать не мог и которую уступил мне Гурьев". Радуюсь приобретению Петра Александровича, не зная, впрочем, к чему это исчисление песку служить может: не при мне писано. Толковали о вчерашнем спектакле и об игре Рыкалова: Рахманов видел "Les fourberies de Scapin" в Париже и в роли Скапина превозносит Дазенкура, с которым был знаком и о котором отзывается с энтузиазмом. "На сцене -- это воплощенный бес, -- говорит он, -- но вне сцены умный, ученый и солидный человек, каких мало встречаешь в обществе". Слава Дазенкура началась со времени представления "Севильского цирюльника" Бомарше и вот каким образом: когда, после многих долговременных и бесполезных домогательств всего парижского общества и самого Бомарше о дозволении представить par les comediens ordinaires du roi {Ординарными королевскими комедиантами (франц.).}, как называли тогда актеров французского театра, комедию "Севильский цирюльник", двор, наконец, согласился даровать это дозволение, Бомарше распределил роли своей пьесы всем первоклассным актерам, и, между прочим, роль цирюльника назначил знаменитому Превилю; но Превиль был француз старого покроя, un francais de la vieille roche, простодушный, честный и добросовестный человек; он выучил и даже репетировал роль на сцене, но чувствовал, что лета лишили его надлежащей энергии для успешного исполнения пред взыскательною публикою этой роли, требующей, по его понятиям, кроме глубоких соображений, молодости, силы и свежести звучного органа, и потому решился объясниться с Бомарше. "Послушайте, -- сказал он ему, -- верите ли вы мне и хотите, ли, чтоб ваша комедия имела успех?".-- "Кто ж не поверит Превилю? -- отвечал Бомарше, -- и какой же автор не пожелает успеха своей пьесе?". -- "Так позвольте мне передать роль мою -- не удивитесь! Дазенкуру". "Как Дазенкуру? Да он и не societaire {Постоянный член труппы (франц.).} ваш, а покамест на жалованье; он даже и не дублер ваш, а третий по старшинству занимаемого амплуа". -- "В том-то у нас и вся беда, что покамест иному старому чорту, главному в амплуа, не вздумается отойти ad patres {К праотцам (лат.).}, молодой талант должен гибнуть в неизвестности и часто пропадать без занятия. Могу вас честью удостоверить, что для роли вашего цирюльника другого актера, подобного Дазенкуру, не родилось еще во Франции. Теперь решайте сами, кто из нас играть должен: я или Дазенкур; я сделал свое дело и за последствия отвечать не буду; je m'en lave les mains {Я умываю руки (франц.).}. Ho, чтоб доказать вам, что объяснение мое с вами было следствием одного только уважения к вашему труду, а не других посторонних побуждений, в которых нас, старых актеров, так часто упрекают, то в случае передачи роли Фигаро Дазенкуру я вызываюсь принять на себя самую незначительную роль в вашей пьесе и надеюсь дать ей замечательную физиономию".
Бомарше передал роль цирюльника Дазенкуру и не имел повода в том раскаиваться: он сыграл ее мастерски и с тех пор сделался любимцем публики. Спустя несколько времени, стареющийся Превиль все лучшие роли свои разделил между ним и Дюгазоном, оставив себе только небольшие, считавшиеся ничтожными роли, которые, как, например, роль Бридоазона, отделывал он с неизвестным до него искусством.
Свободное копирование
