7 июля
Спал изрядно часов 5.
Поздно вечером разговор с Сем. Григ. Калетаевым. Мои предположения оправдались. Когда я заговорил о молодежи и ее отношении к Кринице, -- он с грустью признался: "Хоть закрывай лавочку". Теперь подростает целый выводок криничанских воспитанников. Выпустят их в свет... Вернутся-ли...
-- Як не вернуться -- закрывай лавочку! -- говорит Калетаев.
-- А ведь не вернутся, -- говорю я.
-- Пожалуй!
Разговор этот опять обвеял для меня грустью тихую криничанскую ночь. Опять я долго глядел на звезды и слушал шум листьев и моря. Только что стал засыпать,-- в лесу закричал озорник шакал -- тонко, жалобно, протяжно. Поднялись все криничанские собаки и кинулись на крик... Лай долго наполнял тишину ночи.
Днем -- опять в Геленджик с Штанге и Влад. Виктор. Томашевским.
По дороге на Береговую (туапсинское шоссе), в длинной цветущей балке, за имением принца Ольденб[ургского], живет В. В. Томашевский. Домик его приютился вправо от дороги под горой, над горным ручьем. Господин лет 50, в синих казацких штанах и кор[отких] сапогах с голенищами, встретил нас любезно и радушно. Небольшой, с брюшком, подстриженными седыми усами и бородой -- он похож на старого запорожца, подвижен и весел. В своей щели он -- владетель неисчислимых богатств.
-- Во 1-х цемент -- лучший портланд в мире. Французы в Новороссийске завод построили, чтобы работать вот из какой дряни. А у меня вот... Затем недавно нашел смолистый сланец. Он у меня дает газ -- освещение и двигатель для электромоторов. Ручей дает минимум 15 сил -- это летом. Зимой до 120. По этой дороге пойдут у меня электрические моторы на Геленджик. Только столбы с проволокой и ничего больше... Теперь вот нашел еще источник. Настоящий Эссентуки No 1...Вот на моем участке сколько угодно...
Когда мы ехали назад, -- новый сюрприз.
-- Пока вы ехали, я здесь горький источник открыл. Вот.
Дает пробовать из бутылки какую-то гадость.
-- Вода Франца Иосифа! Эссентуки были. Теперь еще этот источник.
И маленький запорожец бойко бегает по своей комнатке, в счастливом обладании эссентуками и всем прочим. Нужна только компания и деньги. Разок уже, кажется, на чем то прогорел.
СТРИГА (ФЕДОР ФЕДОТОВИЧ).
Он приехал в Геленджик лет 30--40 назад фельдшером. Теперь он уже стар; большое лицо, круглое, с седой кочковатой растительностью, большая голова, странно сидящая на небольшом туловище, одетом вдобавок в парусиновую блузу такого покроя, как носят кадеты или гимназисты. Говорит по малорусски очень картинно и с юмором. Любит рассказывать о здешних местах. Норд-ост и Борей -- у него живые лица.
-- Железо хватаеть здорово: свернеть усю крышу, как бумажный листок. Доски тоже береть. Була у такого-то соломенная крыша, под гребенку, хорошо сделана: усю раскидал. А дранку не можеть. Годов 15 назад здоровый норд-ост кинулся. Так из горы отвагом и падаеть. Кинулся на крышу из дранки: и так и сяк, -- не можеть узять. То что-ж вы думаете: подхватил усю целиком, поднял, да у море бросил. Стояли мы тут за хатой, так только присели: летить над головами крыша уся как есть. Страшно. Бросил у море -- поплыла крыша у Трапезунт.
Долго был старостой и здесь отстаивал самостоятельность схода. Раз разбирали вопрос очень бурно. Видит Стрига, что идет галдеж большой, -- и говорит: ну, столкуйтесь пока друг с другом, а я постою в сторонке. Знает, что как между собой накричатся, так уже после гладко пойдет. А урядник пришел на сход, -- ему и не понравилось, потому -- беспорядок. Вот один кричал погромче, урядник его за шиворот.
-- Ты что шумишь? Удаляю тебя со схода. -- Тот не идет, тот толкает. Так и валятся мимо Стриги. Тот заметил. -- "Это что? Куда тебя, за что?" Тот, конечно, об'ясняет. Он его, взяв за плечо, повернул опять на сход и говорит: "иди, иди, говори о своем деле". Тот и пошел. А уряднику Стрига и говорит: "А вы хочете тут стоять, то стойте себе. А распоряжаться не могите, потому -- я тут хозяин".
Урядник сконфузился, ушел. Вот приезжает округа начальник. Зовет к себе Стригу. Приходит.
-- Ты такой-сякой. Ты сопротивляешься полицейской власти. Я тебя, такой-сякой сын, сейчас смещу.
А Стрига говорит:
-- Як можете, то сместите. А поки я староста, то полиции на сходе царствовать не позволю.
-- Что-о?
-- Царствовать, говорит, полиции на сходе не дам, поки я староста.
-- Ты какое слово сказал: царствовать?
-- Царствовать!
-- Да как ты смел это слово сказать.
-- И еще скажу.
-- Да я тебя под суд. Ты знаешь, что значит царствовать?
-- А знаю: царь закон дал, а мы все повинуемся закону. А как он закон отменит, то мы опять должны повиноваться. А когда полиция хочет царский закон отменить, а свой поставить, то значить, уже хочет над нами царствовать. То я этого уже не могу терпеть и царствовать здесь уряднику не дозволю. И когда хочете, то я это кому вгодно скажу. А когда вы не можете слушать, то я и уйду...
Взял да ушол. Да з того горя прямо в корчму. А в корчме народ.
-- Что такое?
-- Так и так.
А уже выпил чарочку, то у него и сердце загорелось. -- Вот что, кажеть, громадо. Выбрали вы меня, то я и стою за правду. А как он сейчас позовёть опять, да вызверится, -- то не знаю, что уже и будет. В Сибирь, то и в Сибирь, а я ему на зневагу не дамся.
-- Ты пойдешь, то и мы за тобою. На зневагу старосту не дадим.
Бежит тут урядник.-- Старосту к начальнику. Встал Стрига, идеть, люди за ним. Стрига полез у хату, люди подле хаты стоять.
А начальник, видно, уже и спохватился.
-- Ну, Федор Федотыч, -- и руку к нему тянеть,-- помиримся. Нельзя-же так. Горячий вы человек...
Вот какой он, Стрига. Теперь устарел. За писарями не усмотрит,-- сделали на него начет 300 р. Общество слова не сказало,-- внесли. Только говорять: пора вам уже Федор Федотыч на покой. С етих пор не служить. Другого выбрали.
Свободное копирование
