5 июля
Приехал вчера вечером в Геленджик, чувствовал легкое возбуждение и отчасти предчувствие бессонницы. Не мог заснуть часа 1 1/2потом заснул и проспал часа 4.
В 11 часов выехали в Криницу {Криница -- известная интеллигентская колония типа "толстовской", основанная в 1886 г. В. В. Еропкиным.}, со Штанге {А. Г. Штанге, основатель Павловской кустарной артели.}. Часа в 4 приехали в Колонию (миновав село Береговое). Кучер Иван, хохол, с замечательной об'ективностию рассказывал о Колонии.
-- Приехал до их практикант. Говорять, запрягай лошадь. Он клещами до груди, а хомутиной наружу хомут надел. После велели запречь у борону да волочить. Он стоял, стоял. Глядить: лошадь, а у руках мотузок. Он взял, да за хвост борону и привязал.-- "Что ты делаешь?" -- А что? -- "Зачем за хвост привязал?" -- А на чорта-же ей хвост издался?..
-- А сами как работают?
-- Сами пообучились. Где один мужик сработаеть, туда их пьять иде...
Колония расположена в чудесном месте, в конце прекрасной долины... Небольшие белые домики, разбросанные среди зелени. Сначала большая пасека, потом разные постройки. Небольшое кладбище на утесе, над морем. Море при тихой погоде разбивается о скалы и покрывает берег пеной прибоя... Ритмическое движение и шум прибоя... Впечатление очень сильное. Сама вечность как будто говорит в этом движении и шуме.
Еропкин болен -- заграницей. К нему уехала Нат. Ник. Коган. Заправила колонии Семен Григ. Калетаев, человек высокого роста, могучего сложения, с длинной белокурой бородой... В его манерах видна некоторая надменность и властность. В разговоре -- пренебрежение человека, переслушавшего слишком много теоретических мнений, чтобы придавать им значение. Видно, что он для себя лично сказал давно: "будет", взял известную систему с ее логическими из'янами, закрепил ее и признал практически достаточной. Другой, Изот Семенович Сычугов,-- большой худощавый человек, с редкими длинными волосами и как будто перебитым носом. Некрасив, на первый взгляд, и очень непривлекателен, но, видимо, хороший, простой человек. Это первый столп колонии. Не очень далекий, непосредственный и непосредственно преданный семинар; он поверил в Еропкина, с ним вместе перепробовал разные эксперименты, основывал колонию в Уфе, потом, после неудачи, надел котомку, исходил пешком черноморское побережье и выбрал настоящее место для колонии. Любит иногда теоретические рассуждения, причем ссылается на Виктора Васильевича (Еропкина).
-- Виктор Васильевич находит, что артельное начало одно, само по себе, без нравственной основы -- не имеет значения. У Вик. Вас. была мастерская учебных пособий. Рабочие получали жалование вдвое против обыкновенного, но нравственность их не улучшилась. Вместо сапогов надели ботинки, вместо картузов -- цилиндры -- и ничего больше.
Натура видимо добрая и мягкая. А главное -- младенчески доверчивая и простая. Для него -- колония это действительно мир душевный, а "бремена" сомнений он возложил на Виктора Васильевича.
-- Много еще колоний такого типа?-- спросил я у него.
-- Таких больше нет, -- ответил он. -- Есть колонии, но они не применяют идеальных начал к условиям жизни. А мы стараемся найти применение к условиям.
Говорит догматически и со спокойствием человека, уверовавшего в компромисс, как в догмат. Очевидно, прежде все это было вопросом: и отношение к властям, и наемный труд рабочих, и выделка вина и т. д., и т. д. И теперь опять для всех новичков это вопросы, которые они и ставят очень горячо и страстно. На все эти нападки новичков -- Калетаев отвечает пренебрежением, а Изот -- догматом, выработанным на многих соборах, с участием Виктора Васильевича.
Затем оказались у меня и знакомые: Апенченков, когда-то являвшийся ко мне в Нижнем. Был в дисциплинарном баталионе, был в Григорьевской школе, мыкался по свету и наконец пристроился практикантом в колонии. -- Затем старый радикал, "бывший студ. медиц. академии" Березневский (Вадим (?) Павлович); много лет провел в ссылке, вернулся в 80-х годах в Казань, чувствовал себя вне жизни. В один прекрасный день решил идти в Крым из Казани -- пешком. По дороге жил у раскольников, сторожил баштаны, читал на ночлегах книжки мужикам и через 6 месяцев пришел в Крым к Перовскому только для того, чтобы быть высланным, т. как на паспорте стояла отметка "за исключением мест усиленной охраны". Выехал в Мелитополь, где опять стал читать, все расширяя круг слушателей. Через некоторое время "пропаганда" его захватила уже солдат. Последовал донос, и Березневский попал в Бердянскую тюрьму. Оттуда написал письмо Шебеке ("не помню уже, что писал, а складно вышло... на счет низших агентов власти, обирающих народ... тащут последнюю корову... Вот, говорю, где истинные враги, а не мы, социалисты"). После этого письма его освободили и даже сняли ограничения места жительства. Наконец успокоился в колонии. Был библиотекарем, аптекарем, лечил лихорадки, теперь присматривает за виноградником и лечит -- болезни винограда. Имеет вид благодушный и довольный, -- а в Казани я его знал уже начинавшим озлобляться и становившимся нетерпимым.
Когда мы сидели с ним на скамейке маленького кладбища, и он рассказывал мне свои злоключения под немолчный шум прибоя, далеко, внизу под обрывом, -- к нам подошел юноша лет 20. Это -- вырощенник колонии (8 лет живет в ней), представитель ее молодого поколения. Мне много говорили о молодежи Криницы, но я ее почти не видал: есть дети, есть 2--3 подростка-девочки, и этот юноша, первый, которому придется отбывать воинскую повинность. Он здоров, угловат, говорит резко и быстро. По некоторым предметам подготовлен хорошо, но по математике напр. очень мало (нет преподавателей). Ему придется подготовляться, чтобы держать экзамен на льготу по воинской повинности. Еще держит экзамен его ровесница девушка.
-- А ей зачем?
-- Она желает в учительницы. Хочет непременно помогать народу.
-- Значит, выйдет из колонии?
-- Да, выйдет, чтобы помогать народу.
Он говорит эти высокие слова с какой-то почти неприятной простотой, в которой слышится полное непонимание их истории, их значения, того, как это трудно, и как часто этим злоупотребляли...
Предстояло собрание. Штанге с обычной своей настойчивостью, напросился на собрание, несмотря на явное нежелание Калетаева. Тот, наконец, согласился, сказав, что в таком случае они поставят лишь формальные вопросы: отпустят практикантов и решат еще что-то в этом роде.
Я не пошел. Неприятно навязываться насильно, да и не интересно: будут стесняться, и мы только испортим собрание.
Апенченков проводил меня до шк[ольного] здания, где мне отвели ночлег в полном одиночестве.
-- Что, собрание будет? -- спросили нас, когда мы проходили мимо открытого освещенного окна какого-то домика.
-- Началось.
-- Семен, на собрание! -- весело крикнул молодой голос. Видимо собрание -- представляет интерес среди скучной трудовой недели.
Пишу эти строки на балконе. Темная южная ночь без луны. Ветер шелестит в листьях деревьев, лают в колонии собаки. Чуть слышно доносятся отрывочные звуки какого-то музыкального инструмента, вероятно играют рабочие, а колонистские собаки отвечают лаем на непривычные звуки...
Тихая ночь полна какой-то томной печали... Мне вспоминается фигура старика Березневского, вспоминается столько жизней, метавшихся и искавших решения проклятых вопросов. Нашли ли хоть здесь успокоение эти представители одного из самых, может быть, несчастных поколений российского разночинства?..
Боялись, что Еропкин умрет. Никто не знает, что тогда было-бы с колонией. Все юридически принадлежит Еропкину. Он хотел все записать на Калетаева. А этот властный человек, говорят, для многих в колонии -- загадка. Говорят, что некоторые колонисты сильно тревожились. Один Изот, наверное, с простодушным доверием смотрит в будущее... Впрочем, мне кажется, что совершенно немыслимы опасения корыстного присвоения общинной земли. Возможна, однако, диктатура сильной воли и ломка согласно с желаниями Калетаева.
Свободное копирование
