Дневник (1895-1898) - 136

16 июня

Вчера получил письмо Голубева о причинах приостановки "Вятского Края" и об обстановке этого события. К сожалению, на этот раз газета дала очень сильное оружие в руки обрадованных врагов. Ей по-прежнему всё не утверждали редактора, попрежнему только выжидали промаха. И в это время в No 48 "Вятского Края "появились две следующие "пиэски":

Памяти С. С. Костромина[1].

В No 102, от 15 апреля "Русск. Ведомости" сообщают, со слов "Хозяина", о кончине в Петербурге даровитого молодого статистика С. С. Костромина, только-что начинавшего свою деятельность.

"Его работы по движению населения, -- пишет упомянутый журнал, -- участие в капитальной работе по исследованию народного образования в России, оставленной в наследие бывшим комитетом грамотности, деятельность по таможенной статистике, -- все это говорит о той силе и энергии, которую проявлял покойный, и доказывает, что статистика имела в его лице серьезного даровитого работника, имевшего все шансы занять в ней почетное место". К этому краткому некрологу добавим, что безвременная смерть молодого деятеля произвела удручающее впечатление в интеллигентных кружках Петербурга.

Ал. Хав...

Это на четвертой странице. Дело идет о том самом Костромине, который, в припадке душевной болезни, вскрыл себе обломком блюдечка жилы в доме предварительного заключения, и по поводу смерти которого в Петербурге готовились демонстрации молодежи. Говорили за верное, что только усиленные просьбы вдовы, обращенные к нескольким студентам и переданные на курсах и в университете, помешали этим демонстрациям. Говорили также, будто вдова намерена была пред'явить иск в законном порядке, обвиняя жандармов и жандармских прокуроров в "небрежности, следствием которой была смерть". Как бы то ни было, некрологи Костромина были напечатаны в газетах, и если-бы "В. Край" ограничился этим, придраться было бы возможно, но все таки трудно. Но к заметке на 4-й странице, подписанной Ал. Хав., газета прибавила стихотворение на 2-й странице:

(С арабского).[2]

Ночью товарищ погиб.

Жить ему стало не в мочь.

Труп его свежий зарыт

В ту-же зловещую ночь.

* * *

Сгинул живой человек...

Нечего плакать о нем!

Мало-ли близких людей

Гибнет и ночью и днем?

* * *

С другом надежным сойдись,

Острый клинок отточи:

Надо не плакать, а мстить, --

Мстить за погибших в ночи!

Ал. Ленцевич.

Разумеется, цензура не в праве сопоставлять эти две вещи и "читать между строк". Но так как о формальном "праве" речи нет, а на сей раз власти уже в Петербурге всполошились не на шутку, то, конечно, на газету обрушилась гроза более сильная, чем могли бы вызвать нападки на основы. Основы -- вещь отвлеченная, а тут речь шла о прямой жестокости и преступлении самих этих властей. "Министр,-- пишет мне П. А. Голубев,-- потребовал от губернатора доставления сведений об именах, фамилиях и звании авторов с их рукописей, а этот потребовал их бумагой от Желвакова (временного редактора). Желваков заявил, что ему не дозволяет совесть доставить эти сведения, и по сему случаю вчера вечером были произведены внезапные обыски жандармерией, купно с полицией, но без прокурора и пред'явления предписания о сем,-- в редакции, в квартире Желвакова и в типографии, причем все искали рукописей Ленцевича и Хав. Ничего не найдено".

Разумеется -- во всем этом эпизоде местная администрация дала волю своей ненависти к газете. "Протоколы еще не составлены, но обещано составить. Жандармерия вела себя благородно" -- прибавляет Голубев,-- оно и понятно, жандармы не имеют причин ненавидеть местную прессу,-- их то она во всяком случае трогать не могла!

"Требования министра и губернатора делались на основ. 135 ст. уст. о ц. и печ. и следовательно -- законно. Но были-ли законны вымогательства и 3 обыска для отыскания рукописей и побочных указаний на "звание" авторов и сведения об их адресах? Эти обыски производились, конечно, по требованию губернатора. На вопрос о предписании, жандармами было показано печатное правило, указывающее, что у "людей подозрительных" жандармерии можно делать обыски без прокурора. Таким образом начальство нас (т. е. газету!) признает официально подозрительными! Очень может быть, что Желваков подаст мин. вн. дел телеграмму с жалобой на ничем не вызванный обыск, но единичные жалобы в наш "просвещенный" век ничего не значат". Поэтому Голубев просит,-- "нельзя-ли этот вопрос рассмотреть принципиально в Союзе Писателей"? {После этой записи (от 16-го июня) в тетради дневника наступает перерыв до 3 октября. В течение этого времени В. Г. уезжал на Кавказ и в деревню к семье, откуда возвратился в Петербург 4 сентября. Во время своих поездок он вел подневные записи в памятной книжке-календаре на 1898-ой год. Записи эти, как дополняющие дневник, печатаются здесь-же.}