Дневник (1895-1898) - 124

1898 год[1]

7 января [Петербург]

МОИ ДЕТИ[2]

Сырое, ветренное и пасмурное утро (около 10 ч., но я с трудом пишу без свечи). Сегодня все встали раньше обыкновенного, потому что Соня в первый раз отправляется в гимназию. Перед Рождеством она выдержала довольно легко экзамен во 2-й класс. Ей теперь 11 лет (12-й), она очень высока, тонка, с несколько угловатыми движениями. У нее доброе и чуткое сердце, хорошая память, но она не смела и не полагается на себя. Есть признаки нервности. После экзамена -- стала как-то вяла, невесела, потом появилась сыпь по всему телу, перед которой стали втупик доктора. Одну ночь -- вдруг явилась бессонница, страхи, беспричинные слезы, так что Дуня взяла ее к себе. Теперь прошло. Сегодня пошла в гимназию радостная и несколько торжественная.

Наталья хворала 2 месяца тифом. Теперь еще бледна, худа, черные глаза, как угольки, на бледном лице, большая голова с выдавшимся затылком на тонкой шее, волосы острижены. За болезнь исхудала так, что страшно было смотреть, и мы называли ее "Голод в Индии" -- так она напоминала одну картинку под этим названием. Время она теперь считает от еды до еды: "Это было в самый чай", или "это было в самый гоголь-моголь". У нее много характера. Поэтому, наслушавшись, как другие больные нервничают, когда им не дают в волю есть,-- она вела себя спокойно и с достоинством и сравнительно хорошо подчиняется диэте. Зато уже своего не упустит -- ни одной минутой позже назначенного, ни крошкой меньше. Чай ей нужно наливать "с верхом". Она болезненна страшно. Что бы ни делалось с Соней -- никто не пугается, но малейшее недомогание Наташи повергает весь дом в тревогу. В детстве у нее было много непосредственного эгоизма, но она очень рано и сознательно боролась с ним, видя, что это нас огорчает (отчасти может быть и из самолюбия, но несомненно больше -- подчиняясь сознательно лучшему строю чувств, который она видела между прочим и у Сони).

Теперь ей доставляет большое удовольствие отдать что-нибудь другому. В ней больше "игры", чем в Соне. Когда здорова, -- она по часу бегает из угла в угол, или прячется по укромным уголкам, лукаво наслаждаясь, -- хотя порой никто ее и не ищет. У нее есть неожиданные выходки и мнения, вообще -- есть что-то своеобразное. На все выработаны свои приемы: одевается всегда известным образом: прежде разложит кругом себя принадлежности костюма, потом берет каждую известным образом. Известным-же образом должно быть положено одеяло и простыня, и она не накроется, пока не выровняет концов. Сегодня она проснулась, когда Соня собиралась уходить.

-- Вставай, Наталка.

-- Я сейчас встану, только ты прежде затуши ночничок и открой занавески. -- Она следит, как я открываю занавески, и затем раскладывает кругом одежду. Через минуту она уже почти одета.

-- Дай, застегну башмаки.

-- У тебя заболят пальцы, ты не знаешь как.

И действительно, пока я вожусь с первой пуговкой, ее тонкие худые пальчики бегают проворно, и она отстраняет меня.

Соня начинает уже развиваться физически (несколько рано). У нее нет еще чувства стыдливости, и нам приходится внушать ей, что нельзя при посторонних надевать штанишки, как внушают приемы поклона и вообще внешнего обращения. У Наташи есть и какое-то инстинктивное чувство, заставляющее ее обдергиваться в тех случаях, когда Соня и не подумала бы. Соня знает больше и лучше, чем кажется по наружности и чем показывает. Наташа берет отгадкой, сама уверена, что она знает то, чего совсем не знает, и ответ, порой самый чудовищный, у нея всегда на кончике языка. Они обе очень любят друг друга, но Наташа, как младшая, немного еще преклоняется перед Соней и ревнует ее. Теперь ей будет очень трудно переносить 1/2дня ее отсутствия.

Моя болезнь проходит. Прошлый месяц -- из 30 ночей 20 обошлось без искусственных средств для сна. Вспоминаю теперь, что болезнь начиналась еще раньше мултанского процесса: первый удар ее -- была Америка, смерть Лели, неделя в вагоне от Парижа до Румынии... Потом ее питало постоянное недовольство собою в последние годы в Нижнем. Затем мултанский процесс, страшная работа над отчетом, потом 7 1/2дней заседания, последние 3 ночи без сна и в это время смерть Оли. После 2-й речи мне подали телеграмму, из которой я понял, что все кончено... Затем осенью, после лета без отдыха, на первом же напряжении -- наступила решительная болезнь. Я шел еще, как человек, у которого сломана нога. Сначала не чувствуешь. Но -- еще шаг и человек падает.

Я поседел и постарел за этот год борьбы с болезнью (острая бессонница). Кажется, теперь проходит, несмотря на то, что заботы по журналу, которые совпали с периодом болезни прибавляли много нервного расстройства. Но все же я и благодарен журналу: приходилось перемогаться все таки за делом, и в тяжелые минуты, когда казалось, что и голова и сердце пусты, -- обязательная работа приходила и за ней уходило время в сознании, что хоть что нибудь делаешь. Так, в колебаниях, среди временного под'ема и временных тяжелых припадков прошел этот год, самый тяжелый во всей моей жизни. До этого кризиса я был молод. Стареть начал с этого времени, которое провело резкую грань в моей жизни.