Дневник (1895-1898) - 73

21 января

Чувствовал себя очень нехорошо после почти бессонной ночи. Накануне долго засиделся с пришедшими учителями. Говорили о некотором умственном брожении, которое вносит в деревню книга. Есть рьяные читатели, свежий восприимчивый мужицкий мозг начинает жадно поглощать умственную пищу. Являются "увлечения" и очень интересные типы. Один ревностно изучает астрономию. Другой -- "буддист". Прочитал "Свет Азии" {Поэма Арнольда, посвященная жизни и учению Будды.}, стал много толковать о Будде, потом нарядился в белое, взял посох и побрел куда-то. Бродил неизвестно где, но раз в метель, полузамерзший постучался в крайней избе соседней деревушки. -- Кто? -- Брат твой. -- Был в таком виде в Муроме, был в Нижнем, его стали звать Буддой, так эта кличка за ним и осталась, хотя теперь он опять заурядный мужик, остепенившийся и живущий "хорошо" (его дочь -- лучшая ученица в школе). -- Есть целый кружок читателей, много спорящих о загробной жизни и пр. Раз двое выпивших философов разбудили учителя ночью:-- скажи, будет-ли когда "мерзость запустения" или это так? -- Часто, наглотавшись книг, возбуждающих тревожные вопросы, приходят: "Дай чего нибудь, что может меня успокоить. Дай (трет грудь рукой, волнуется)". Учитель опытом узнал, что их успокаивают книги, заключающие положительные сведения о мире, людях, явлениях природы. "Первобытные люди" (Бернье), сведения по астрономии и космографии (Фламарион -- вызывает наоборот брожение умов, наивную веру к своим фантазиям и тревожные вопросы).

Есть здесь настоящий мужицкий нигилист и скептик, Ив. Матв. Это бывший начотчик, религиозный фанатик, устраивавший в горе пещеру и молившийся в ней. Потом усумнился (слишком много терся с попами). Теперь стар "в могиле 1 1/2 ноги", но насмехается и над смертью и над Богом. Говорит старчески, захлебываясь, со слезами... -- Куда идешь Ив. Матв.? -- А вот... кажись в силоамской-те купели Гришка-целовальник уже воду возмутил, иду туда, авось исцелею. И действительно, после стакана водки исцелевает, глаза видят и льются острые речи. А на следующий день опять, как из церкви, так с 8 коп. (от попа) в кабак.

-- Куда?

-- А вот сказывают стакан тут вот где-то прошел, я за ним, за стаканом.

-- О чем думаешь, Ив. Матвеев?

-- А вот о смерти и о будущей жизни.

-- Ну что-же?

-- Да что? Говорят, праведники все будут созерцать и славословить. Я и думаю: не скучно-ли будет. День поглядишь в лик-те, два поглядишь, а все глядеть -- пожалуй и надоест {О том-же скептике см. далее запись под 1 февр. Кроме того в архиве В. Г. имеется набросок (на листках вынутых из другой записной книжки), озаглавленный "Деревенский скептик" и посвященный тому-же лицу. Набросок этот печатается в ряду других мелких отрывков в т. XXIII наст. изд.}...

В тот же день ездили в Сурское, по кузнецам (ковалям). Выехали вечером. Над белыми полями тянула поземка,-- легкая изморозь с полевым снегом. Кругом бело: небо, поле, горизонт -- ничего нельзя было разобрать, все стояло белой стеной. Лошадь то и дело теряла дорогу и проваливалась, то и дело кучер бродил кругом, нащупывая потерянную дорогу,-- и казался мне то вешкой, то мельницей. Потом вверху небо прояснело,-- вызвездило, но сквозь мерзлый туман звезды казались какими-то странными -- большими, как бы расплывшимися в тумане или как бы зажигавшими туман. Небо с этими большими огнями казалось необычным,-- а внизу все так-же ничего не видно. Заезжали к Андр. Мих.

Под горой (под узгорьем?) -- низенькие кузницы. Окна то светят тускло, то освещаются огнями горнов. Заходим в первую. Бойкий коваль один кует ножи. Он считается одним из лучших ковалей, может сработать до 10 дюжин в день; по 28--26 коп. дюжина. -- Да еще сталь и огнь мои (т. е. сталь и уголь). Остается коп. 12. Рабочий день -- с 1 часу, 2-х, много 3-х ночи. "Когда уже проспишь -- в два-те выдешь". Часов в 8--9 завтрак, часа в 2 [обед], на обед уходит 1/2 часа. Кончают часов в 8--9. Значит часов 15--16 1/2 чистой работы. "Домой придешь,-- ноги-те укладываются, а голова уж спит". На утро-то едва подымешься.

Заработок средний рубля 4 в неделю.

-- А то и более, -- говорит коваль с оживляющимися глазами. Вот сорт ковал (показывает нож с железной ручкой). За него 26 коп., а он спорай. Рупь 35 коп. за день в карман кладешь (он смотрит на меня, как смотрел-бы биржевик, выигравший вдруг случайно на бирже огромную сумму). Да требы-те мало.

Работает на мелких местных скупщиков (Тартыжов). Здесь -- в полном ходу мелкое кулачество. Тартыжов -- совсем не богатый человек, имеет р. 500. "Всплеснулось ему в голову" -- скупать по 23 коп. сков. ножи, продавать в Павлове по 25. Пошло дело, потом уже стал ковалям свою сталь давать, а наконец того впоследствии уже времени и лавку для забору открыл. Приходится рассчитываться. -- Тебе на что деньги? -- Да вот муки пшеничной. -- Есть у меня мука пшеничная. -- Даже до того -- и ситцы есть,-- что хочешь все есть у него. Вот и пьем чаек по 2 р. Иной раз лучше бы кажется травы какой заварил,-- а 2 рубля. Мука пшеничная 1 р. 10, а у него 1 р. 50 и 1 р. 60 коп. Что станешь делать? А не согласен -- ему не надо ножей, куда хочешь. А куда с ними?

Сам этот коваль -- зажиточнее Тартыжова. Ему тоже всплеснуло было в голову заняться тем-же, но "не выходит продажа-те у него. На это опять свой талант в голове надо иметь". И вот у человека с талантом в голове идет самая примитивная наивнейшая эксплоатация, клонящаяся к тому, чтобы из 4 рублей недельного заработка коваля,-- сделать 3 или 2.

Мы переходили из кузницы в кузницу, взбираясь на сугробы, скользя и падая, проходя мимо таких-же кузниц, в которых из за неплотно закрытых дверей несся в темноту стук молотков по железу, точно стрекотание кузнечиков. В 9 часов еще кое где стучали молотки, и светили неровные огни горнов.

Назад опять плутали. Вверху туманные звезды еще искристее и больше, точно махровые цветы из огня, а внизу все так-же неопределенно и неясно.

Дело развивается, но цены (с фабриками) падают.