22 янв.
Вернувшиеся из Петербурга передают дальнейшие подробности эпизода с адресом. Родичев хотел остаться в Петербурге, чтобы добиться аудиенции и доказать царю, что его перед лицом целого света ввели в обман, так как в тверском адресе нет ничего, подобного тому, что царь говорил в своей речи. Но все эти попытки разбились перед целым ворохом подлых административных рекомендаций о неблагонадежности. Пока Родичев и тверские легальные либералы воевали на зак[онной] почве за земство,-- администрация писала и писала тайные отзывы. Писали губернаторы, писали жандармы и все это копилось, и все это накопилось в целый ворох обвинений, о которых Родичев даже не знает, которых не может опровергать,-- но которые выдвигаются против него, как нечто несомненное, в нужную для администрации минуту. Оказалось, что Родичев и революционер, и безнравственный человек, и чуть-ли еще не кулак, обиравший крестьян в "голодном году"! Молодой царь страшно восстановлен,-- и против подписей земцев, среди которых было большинство дворян -- написал: "Хороши дворяне! Где же были наши предводители?".
Земцы, хотя уже знали, что тверской адрес встречен неблагоприятно,-- никак не ждали того, что случилось. Царь вышел в залу, прошел шагов 20 и стал говорить. В руках у него была фуражка, говорил он взволнованно, останавливаясь и заглядывая в фуражку. Утверждают, что он читал свою речь по бумажке, которая была положена в шапку. Ошеломленные земцы -- не кричали ура,--но дворянство просто ринулось к царю и кричало еще у двери (ставят в связь с надеждой на сбавку еще 1/2% по залогу имений, прямо уже за счет других сословий). Первыми приехали в собор благодарить Господа-Бога наш губ. предводитель Н. И. Приклонский и К. И. Зыбин. За ними стали с'езжаться другие. Когда молебствие кончилось,-- приехал еще царь,-- тоже благодарить за что-то.
В Петербурге ходят анекдоты. Говорят, что на блюдах, поднесенных сословиями и учреждениями,-- были надписи: от крестьян -- "Хлеб наш насущный даждь нам днесь". Дворяне: "И остави нам долги наши". Министр финансов: "И не введи нас во искушение". Земцы: "Избави от лукавого".
Один из приезжих рассказывает, что сам слышал в гостинном следующий разговор торговцев.
-- Читал, Иван Парамоныч? А ловко он их, земцев-то отчитал, а?
-- H-да. Ловко-то, ловко. А пожалуй что и не ловко. Они с хлебом солью, а он их...
-- H-да. Вот оно что... Пожалуй.
Было это или не было этот раз, но во всяком случае этот диалог -- точное резюме всех толков. Даже совершенно нейтральные сферы русского общества отзываются подобным-же образом о тактичности этой отныне "исторической речи".
Реакция в ходу. Сегодня в местных газетах напечатана телеграмма из Петербурга от 21-го января:
"Министры внутренних дел, юстиции, народного просвещения и обер-прокурор св. синода постановили: прекратить вовсе издание газеты "Русская Жизнь".
У нас сгущается атмосфера сыска. Вчера под-вечер я забежал к Ульянову {А. Н. Ульянов, нижегор. педагог, сотрудник провинц. газет.}: мне нужна была справка по делу клубной библиотеки, в которой он был библиотекарем. Идя туда -- я наткнулся на группу каких-то заговорщиков, только что сползшихся у фонаря -- и сразу конспиративно затихших при моем проходе. Один торопливо закрыл лицо воротником. Идя назад -- я застал их все на том же месте, и только по моем проходе один отделился и последовал за мной.
Я не обратил бы на это особенного внимания, но сегодня случайно об этих незнакомцах заговорил извозчик.
-- Тише, -- говорю я ему,-- полицейского задавишь. Человек казенный.
-- Найдут другого... Это место пусто не бывает...
-- Нонче,-- заговорил он через некоторое время,-- не знаешь как и понимать полицию-то, право.
Он весело засмеялся.
-- Этто на углу теперь все караулят какеи-то, да слышь в пальтах...
-- Это где?
-- Да супроти Лемке {В доме Лемке на Канатной ул. жил В. Г. Короленко, с сент. 1888 г. до переезда в Петербург (в 1896 г.).}, у фанталу, а то у лавочки. Сойдутся, соткнутся носами-те, пошопчут, пошопчут и -- и -- опять пошли в ход... Так и торятся все... Один вчера пришел в чапане. Чапан на ём руськой, плохонькой, снегом засыпало, озяб. А ходит...
-- Тайная полицыя,-- называется... Четвертый-то,-- продолжал он свои разоблачения,-- день и ночь все у Костинкиновского дому сидит, с Пиунихиным-те рядом, на Новой улице. Тут и днюет и ночует.
По описанию местности, -- это уже на другой улице, отсюда видна только крыша моей квартиры и значит -- этот пост установлен для кого-то другого.
-- И все смотрит, слышь, наискосок.
-- Направо или налево?
-- К площади туда, к арестантской.
Так и есть, -- это и будет квартира бедняги Дробышевского. Мне приходит в голову,-- уже не требует-ли государственная безопасность установления какой-нибудь связи между подозрительным пунктом в доме Лемке, видным от "фанталу", домом Пастухова на Новой улице, где живет злополучный редактор "Листка" -- и чего доброго -- редакцией этой унылой газеты на Б. Покровке. Если это так, то доказательства этой связи налицо. Она доказывается ясно тем, что мы почти не видимся с тех пор, как А. А. Дробышевский работает в "Листке". А это, конечно, значит, что мы тщательно скрываем свои сношения... Иначе... Иначе почему бы нам и не видеться в самом деле?..
Свободное копирование
