8 (20) сентября
В океане 5-й день. (Прошли 390 м.)
Опять туманно, дождливо. Ветер шипит в снастях, море темно, туман то раздвинется, то опять окружает корабль. Волны идут правильными рядами и долинами.
Разговоры с соотечественниками об Америке очень характерны, если не всегда очень интересны. Непосредственный Агапеев, которого видимо шибанул по лбу разговор с евреем, сделал уступку относительно паспортной системы. Но зато отсутствие прислуги угнетает его с другой стороны, а затем открыв, что все таки на америк. жел. дорогах есть 2-й класс, куда преимущественно садятся рабочие ("наплевано, знаете-ли, не хуже нашего") -- он до известной степени утешился: "Да знаете, говорят, равенство, а вот и невозможно. Все таки есть,-- все таки-же есть. А со временем будет все больше и больше. Непременно будет все больше, потому что равенство между людьми немыслимо". Это рассуждение добродушного вояки кажется мне очень типичным и к этому сводится большинство отзывов: берется какая нибудь одна черта и говорят: да, страна свободна, а вот это как вам нравится. На это, конечно, можно-бы сказать Агапееву: вы думаете, что это начало неравенства, а это как раз конец его. Примите к сведению, что раньше и не очень давно здесь была не только прислуга, но еще и рабы, а теперь рабов не стало и лакеи в америк. нации вывелись: приходится выписывать из других прочих земель. И прежде рабочий здесь работал по 14 часов, получая меньше, а теперь работает 10 и хочет работать 8, а платы сбавлять не желает. Итак, посмотрите, куда это движется... Но разумеется, я не стал огорчать полковника Агапеева и слушал дальше. Бари, меланхолический заводчик и член технич. общества, находит, что это мы испорчены и потому лишь не можем свыкнуться с отсутствием прислуги, а в сущности это хорошо. Но банки в Америке устроены плохо: любой банк представляет на 80 тыс. бонов в Вашингтон и ему на эту сумму присылают госуд. кред. билетов; за кредит страна платит 12 1/2 проц., являющихся налогом за право иметь монетные знаки, которых без банковых билетов было бы недостаточно. Он изучил этот вопрос, и он находит, что это грабеж. Далее он полагает, что в Америке предстоит страшная резня. Почему? Потому, что здесь все грандиозно и значит, если будет резня, то будет именно резня грандиозная. Но почему она должна быть, когда есть столько средств и форм для легального учета наростающих интересов и выступающих на сцену новых общественных групп, -- это осталось невыясненным. Проф. N не имеет повидимому определенного взгляда и от него можно слышать много очень дельных частных замечаний; но в вопросах общих он и слаб и довольно равнодушен. Другой инженер -- повидимому сов[ершенно] беззаботен. Оба они рассказывают, что тщательно избегали расспросов американцев о России и об них написали в одном городе: они боятся говорить и из разговора с ними видно, как несвободны русские. Итак,-- куда ни кинь, все клин, и ни с той ни с другой стороны немного чести дорогому отечеству... Но это -- к слову. В нашем разговоре участвовал еще и юноша Бари. Это довольно самоуверенный юноша, одинаково смело вальсирующий, как и рассуждающий. Он был в Вашингтоне, в заседании конгресса. "Я изучил этот вопрос -- повторяет он обычную фразу,-- и недоволен. В конгрессе члены спят, ничего не слушают и подают голоса со своей партией. Каждый штат управляется по своему и в одном штате казнят вас за то, за что в другом погладят по головке". Я попросил примеров. Разумеется их нет; есть только случаи, когда в одном казнят за то, за что в другом ограничиваются каторгой, а это не доказывает необходимости казнить непременно всюду во имя централизации... В конце концов мне все таки больше всего понравились непосредственные суждения добряка Агапеева. Он от всей души стремится к себе, в казенную квартиру, где два деньщика уже сгорают желанием стащить с него сапоги... И он прав... Он один прав, потому что он непосредствен.
Юноша говорил еще о том, что наш народ счастливее потому, что имеет меньше потребностей!
Здоровенная качка с 3-х часов. К часу приблизительно туман несколько разошелся. Его разогнало ветром, но зато тот-же ветер развел большое волнение и в 3 1/2 часа нас уже свирепо качало. День весьма неприятный. Небо все в туманных облаках, на правой палубе хлещет дождем, волны летят с носа и белою соленою пылью несутся до самой кормы. Я все ходил, и морской болезни со мной не было, но что-то залегало в голове и порой становилось как-то не по себе. Завтраков и обедов не пропускал (а вообще пустых мест было очень много) и -- старался держать себя в руках. После обеда дождь шел реже, но море было совершенно темно, горизонт отделялся на небе темно-бархатной полосой, волна сильно светилась гребнями. Я уселся за одной из труб на скамейке и долго просидел, отдавшись незаметно сумрачно-величавым ощущениям, навеваемым этим огромным расходившимся простором. Поэзия корабля -- вся тут в этом неприветливом и грозном величии, в этих порывах ветра, в этом глубоком рокоте волны и даже в этом холоде, ветре и брызгах... Спуститесь вниз, забудьте о том, что за стеной, забудьте, что вы несетесь над таинственной бездной, на скорлупке, со всех сторон охваченной бесконечным простором, наполненным собственной таинственной жизнию, которая равняется смерти для нас -- и вас охватит простая прозаическая скука четырех стен, на которых известна каждая трещинка. А тогда -- не может быть существа несчастнее корабельного пассажира. Матрос, капитан -- для них здесь работа, им близки все перемены ветра и волны, они с каждой такой переменой связывают свой образ действий. Море и его погода для моряка -- тоже, что земля, с ее дождями и засухами для земледельца. Нам кажется, что мужик не наслаждается природой, но это неверно: он живет вместе с нею, для него то, что мы выделяем, обособляем в своем сознании, как наслаждение природой и ее внешними красотами,-- для него это атмосфера души, которой он живет все время. В тех-же отношениях находится моряк и море. Удалите привычного человека от земли или от моря,-- и вы увидите, как они оба станут поэтами покинутой стихии. А пассажир, потерявший ощущение этой поэзии, не вылетающий воображением за пределы своей каюты, ограничивший свою душевную сферу пределами бортов парохода -- самое скучное и несчастное существо, жизущее от обеда до обеда... А между тем эта праздная жизнь без участия в какой-бы то ни было работе,-- понемногу притупляет сознание... Мне часто приходит в голову сравнение: земля -- корабль, несущийся в беспредельном океане. Сознание этого соседства -- фон и поэзия религиозного чувства. Оттого -- оно, это чувство и наиболее интенсивно и легче всего утрачивается в "высших классах". Рабочие люди, "занятые на корабле" неустанным делом, носят его в себе почти бессознательно, сливая и перемешивая это ощущение с тысячами практических дел и мелочей. А "пассажиры" земли, ее праздные и свободные классы,-- то отдаются ему со всем жаром свободной нервной системы,-- то оно в них тупеет, и ощущение всего света, как пространства в четырех стенах,-- овладевает ими до отупения, до тоски и отчаяния. Тогда то "морская болезнь", называемая всякими именами, охватывает нас с особенной силой и так хочется покончить с этим скучным и бесчисленным {Так у автора.} путешествием... {Изложенные здесь мысли развиты в повести "Софрон Иванович" и в одном из вариантов к той-же повести, озаглавленной "Морская болезнь" (см. т. XVIII).}
Говорят, несколько лет назад, пароход американской компании City of Rome -- наткнулся на льдину в открытом океане и получил сильную пробоину. Случай этот послужил только к укреплению популярности Ко: тотчас-же были закрыты все перегородки, и City of Rome -- пришел в Ливерпуль, как ни в чем не бывало. Публика с удивлением рассматривала в доках, а иллюстрации изображали (в сотнях тысяч оттисков) -- зияющую пробоину, с которой пароход прошел около 2--3 суток в открытом океане!
Сильная качка. День беспокойный.
Свободное копирование
